Читаем Не оставляя полностью

На площадке учебного корпуса рядом с монументальным высоченным флагштоком, в верхней части которого из-за безветрия алый шелковистый стяг висел как-то уж совсем неоптимистично и скучно, стояла какая-то мебель – в основном учебные столы. А рядом у широко распахнутых дверей в сильно выгоревшем на солнце рабочем халате голубоватого цвета со следами пятен желтой краски на корточках сидел далеко уже немолодой человек и кистью размешивал в пластиковом ведре сероватую известковую жидкость для побелки деревьев. Седые очень длинные его волосы были собраны на затылке в тугой серебристый пучок, который истончаясь, кудряво извивался чуть ниже плеч, как у какого-нибудь самого настоящего хиппи. Глянув на меня, среброволосый хиппи неторопливо поднялся с корточек и интеллигентно поинтересовался куда я направляюсь. Услышав о двадцать первом кабинете, он подробнейшим образом изложил как пройти в левое крыло здания и где расположена двадцать первая аудитория, в которой, как он словоохотливо тут же доложил, уже сделан ремонт и заменены учебные столы и где сейчас, по-видимому, идёт занятие.

Вежливо поблагодарив седовласого садовника (по-видимому, это был именно он) за его вряд ли так необходимый мне в эту минуту исчерпывающий доклад, я прозорливо предположил, что Стелла Александровна занималась там сейчас с отстающими. «А с кем же она должна заниматься в каникулы, как не с двоечниками!» – также мысленно согласился я с этим своим предположением. Себя, конечно, к данной категории я не причислял, но ещё раз вспомнил отца, уверявшего меня перед отъездом своим неожиданно прорезавшимся высоким тенором, что у тётушки в её замечательном заведении следы двоечников, как и прочих ископаемых, испарились ещё в мезозое. Насчёт ископаемых он, пожалуй, был прав, а вот по поводу двоечников, видимо, сильно погорячился.

Большие круглые часы на стене в вестибюле первого этажа над мозаичным панно бравого пионера с горном в руке показывали без четверти десять. Они сильно отставали. В этом я был более чем уверен, потому что мои наручные командирские ещё никогда меня не обманывали и показывали сейчас ровно десять. Я с удовлетворением отметил, что прибыл вовремя, словно курьерский по расписанию. Жаль, что тётя не отметит сей факт – потому как она где-то сейчас ораторствует на совещании и, наверно, убедительнее всех выбивает для своего заведения что-нибудь из учебного оборудования, типа новых стульев, – столы-то, как я видел на входе, уже благополучно доставлены. И, может быть, впервые я с пробудившейся гордостью за свою тётушку-директрису подумал о том, что она ведь вот так почти случайно, можно сказать, мимоходом и без особых на то притязаний вдруг предстала передо мной совсем с другой стороны. Предстала не только довольно-таки успешным педагогом-администратором, о чём я приблизительно знал и от отца, – но и вместе с тем она предстала весьма и весьма неплохим деловым или, как говорили в то время, пробивным человеком, оперативно решающим множество проблем сугубо хозяйственного порядка. И это несмотря на внешнюю мягкость, неуёмную и излишнюю на первый взгляд говорливость по любому поводу и даже порой прилипчивую надоедливость. «Но главное, наверно, в том, – подумалось мне, – она, как никто другой, умеет мягко ненавязчиво убеждать – и не только на своих совещаниях…» Это как раз я мог подтвердить на собственном опыте.

Поднявшись на второй этаж по широкой мраморной лестнице, я без труда среди прочих кабинетов нашёл и необходимую мне двадцать первую аудиторию. И когда я по школьной привычке хотел заглянуть в замочную скважину двери, та вдруг беззвучно распахнулась, едва ли не расшибив мне лоб. Из двери быстро вышла девочка-подросток приблизительно такого же возраста что и девчонки, тренировавшиеся на теннисной площадке. Под мышкой у неё был рулон ватмана, а глаза сияли какой-то великой идеей.

«На двоечницу она совсем не похожа», – мелькнуло у меня в голове.

Проводив взглядом почти летящую лёгкую фигурку до самой лестницы и постучав для приличия в полуоткрытую уже дверь, я быстро вошёл в неё.

В просторной аудитории, за столом у окна, в светлых летних брюках (нога на ногу) и короткой белой блузе (линия спины подчеркнута, словно у балерины, но не напряжена) сидела брюнетка лет двадцати пяти – двадцати восьми и что-то быстро писала на листке бумаги. Её чёрные аккуратно стриженые с блестящим отливом ухоженные волосы придавали её лицу бледность и своим отблеском и игрой со светом чем-то мне напоминали иссиня-чёрные переливы большого вороньего крыла, по которому, гуляя, слегка прошёлся ветер, не нарушив при этом идеального порядка всех перьев и тончайших волосков.

На мой стук она повернулась и в упор из-под чёлки посмотрела на меня своим пронзительным и немного высокомерным взглядом, как бы вопрошая, кто я такой и чего тут настукиваю и ломлюсь в дверь. Глаза у неё тоже были подстать её волосам с каким-то завораживающим отблеском.