Читаем Не моя война полностью

Мы сняли автоматы и направили на мародёров. Те повиновались и пошли в дом, перетаскивая с машины награбленное. Когда всё закончилось, Сашка подошёл к бабушке и сказал:

— Бабуля, не бойся, никто тебя не тронет!

Она стояла и не говорила ни слова, просто смотрела и плакала. Слёзы текли по её морщинистому лицу, падая на грудь, на высохшие, перевитые узлами вен руки, стекали и падали на землю.

Володя подобрал кусок кирпича и написал на воротах: "Не трогать! Опасно! Под охраной инструкторов!"

— Думаешь, поможет? — я скептически смотрел, как Володя выводит буквы.

— Посмотрим, — он отбросил кирпич. — Пошли.

— Куда? Спасать село от разграбления? Не получится. И не мечтай! — я отбросил окурок.

— Пойдём в штаб, посмотрим, чем они там занимаются, как приготовились к внезапным атакам противника.

— Ты думаешь, там кто-нибудь думает о чём-нибудь, кроме празднования победы и мародёрства? Дико сомневаюсь.

— Вот и посмотрим.

Мы пошли дальше по селу. Везде была та же картина. Выносили и грузили на различный транспорт всё, что могло сгодиться в хозяйстве. Сашка пару раз порывался броситься на них, мы с Володей с трудом оттаскивали его. Он только матерился, плевался, грозил мародёрам оружием.

Подошли к школе. Возле неё было много пьяных ополченцев. Они расположились в живописных позах рядом с крыльцом. Кто-то спал. Воины Аллаха!

Подводили пленных, избитых, раненных. Некоторые были без формы, лишь в трусах. Они шли, опустив голову, их пинали сзади, толкали прикладами, пристёгнутыми рожками к автомату. Они падали в пыль, грязь, пинками их заставляли подниматься и идти в здание школы. Тех, кто был не в состоянии передвигаться, или был без сознания, брали за ноги и тащили туда же, их головы болтались и бились о камни.

Сашка свирепел от увиденного, мы зафиксировали его руки с обеих сторон, прижали их. Он дёргался и отчаянно матерился.

— Саша, успокойся. Помочь мы им всё равно не сможем. Только хуже сделаем. Эти негодяи могут нас заставить расстреливать этих бедолаг, чтобы кровью повязать, — увещевал его Вова.

— Мы здесь не для того, чтобы их спасать, самим бы спастись, — вторил я ему.

— Но так же нельзя! — бился Сашка у нас в руках. — Это же не война, а безумие какое-то! Воевать ради мародёрства! Пленных вот так, как скотину, вести на бойню. Их же просто убьют! Поиздеваются и убьют! Ненавижу!

— Ты можешь что-нибудь изменить?

— Да, могу! Я пойду и убью, задушу, разорву комбата и это чмо — Модаева вместе с муллой!

— А дальше? Что дальше, Саша? К стенке? И всё? Придёт новый комбат с новым Модаевым. Может, даже ещё хуже. И что? Все наши смерти — коту под хвост! — я пытался вразумить его.

— Плевать! Пустите!

— Тихо, на нас уже обращают внимание. Тебе надо обращать внимание этих зверей? Тебе нравится эта публика? — голос Володи звенел от напряжения.

Ему тоже нелегко было сдерживать себя, и удерживать от глупостей Сашку.

— У меня есть идея другого рода, — начал я. — Аида беременна. Мы её отправляем отсюда. Она едет к Витькиным родителям. Там передаёт весточки, что мы здесь. Живы, относительно здоровы, но выбраться не можем. Пусть Родина помогает!

— Аида залетела? Ничего себе! — Володя присвистнул от удивления. — Ай, да Витька, ай, да молодец! Наш пострел везде поспел! Молодец!

— Ага. Поможет тебе Родина! — Сашка злорадствовал. — Положила она на тебя с прибором! Нахрен ты ей нужен! Пошлют по линии МИДа запрос в МИД Азербайджана, а те ответят, что знать не знают, или, что воюешь ты в их армии совершенно добровольно, принял гражданство вместе с исламом. «Альфу» тебе на выручку не пошлют!

— Попробовать можно, может и получится. А Аида с Витькой согласны? — Володя призадумался.

— Витек согласится, а вот как Аида — не знаю.

— Попробовать можно. По крайней мере, хоть её из этого ада спасём, она-то вообще на царицу подземного царства не тянет!

— 65 —

Вошли в здание штаба — бывшей школы. Повсюду валялись учебники, книги, тетради, классные журналы, по коридору гулял ветер. Полупьяные ополченцы без дела слонялись по кабинетам, пиная тетради, весело гогоча. Кто-то полез к нам целоваться, еле отпихнули, в спину нам понеслась брань на азербайджанском.

Из подвала доносились крики и вопли, снизу поднимался бледный как мел Мишка Домбровский. Левой рукой он рвал на себе ворот, а правой держался за стенку.

— Миша! Что с тобой? Ты ранен? Тебе плохо? — мы подскочили к нему.

Он лишь мычал, мотал левой рукой, показывая на подвал, а потом замахал ею, указывая на выход. Мы подхватили его и потащили на улицу. Следов насилия или ранения не было заметно.

Вытащили на улицу. Мишка опёрся на стену. Его стало рвать.

— Знакомый диагноз — слабый желудок! — усмехнулся Володя.

— Что стряслось, Миша? — я потряс его за плечи.

— Там, Мудаев, э-э-э-э, — снова Мишку стало полоскать, — пытает пленных! Э-э-э-э, просто так пытает, ничего ему не надо! Ради само — э-э-э-э-э- утверждения! — с трудом закончил фразу Михаил, вытирая тыльной стороной ладони рот.

— Пошли, посмотрим! — решительно сказал Сашка.

Из подвала раздался снова отчаянный вопль пленного.