Читаем Не хлебом единым полностью

Антонинушка от всего пережитого стала совсем безпомощной, полностью потеряв способность самостоятельно передвигаться. Почему-то сталось так, что привезли ее сразу во Псков к сестрице Анне Петровне: думали на короткое время, но оказалось надолго, а вернее – навсегда. “Так Богу надо! – говорила Анна Петровна племяннице Зое, вроде как собирающейся забрать мать к себе. – Вы молодые, чего вам безпокоиться, а мы старые, вместе проживем. Если чего, попросим помощи у вас”. Вот так и стали они жить вместе. Что говорить, переживала Анна Петровна: как-то справится, ведь и сама немощная? Но скоро убедилась, что вдвоем, пусть и трудней, но куда сподручней. Антонинушка лишнего звука не скажет: все сидит себе и шепчет молитовку и ночью тоже шепчет. Даже когда о чем-то беседовали они, замечала Анна Петровна, что не прерывалась чудесная сестрицына молитва. А как же ей стало спокойней на сердце! Прежде до того унывала, что жить было невмоготу, а теперь куда как легче. Днем, так вообще и не вспоминала про свои горести, разве что ночью… Да нет, и ночью тоже исходила от сестрицы чудесная умиротворяющая сила, отгоняющая всякого врага и супостата. Спаси тебя Господи, сестрица, с любовью думала Анна Петровна, спаси Господи…

Неугомонные мыши запищали сразу в несколько голосов, и Анна Петровна вспомнила, что это к голоду, когда мыши одолевают, так мать еще говорила. А что? Очень даже и возможно, что в зиму голод будет. Слухов много на этот счет… Тут Анна Петровна, наверное, заснула, потому как сразу вдруг наступило утро, раннее, и пора было вставать. Ох, нелегко это, когда тебе восемьдесят пять, когда тело грузное и непослушное, словно чужое, когда ноги чудовищно отекли и еле-еле двигаются, разве что не скрипят как несмазанные ступицы колес.

Анна Петровна, стараясь излишне не шуметь, подошла к сестрицыной кровати. Та лежала пряменько, совсем недвижно, и, казалось, спала. Лишь высохшие, без кровинки, губы двигались и чуть слышно шептали “Господи, помилуй…” Слова эти уплывали вверх сквозь потолок, сквозь все вышележащие этажи, сквозь крышу, прямо в небо, и если бы встала сверху тысяча этажей, если бы самые высокие горы вдруг накрыли бы их своей неописуемой громадой, то и тогда путь их был бы не более затруднителен, чем сейчас, ибо сильнее и нет-то ничего в целом свете – только молитва и вера, хотя бы капля веры…

Антонинушка не спала. Не открывая глаз она вдруг спросила:

– К обедне-то не пойдешь, Аннушка?

– Я? – чуть запнулась от неожиданности Анна Петровна. – Не собиралась сегодня, хотела в воскресенье, а что, надо идти?

– Как пойдешь, за Никиту Иваныча подай сорокоуст. Нонче во сне его видела, плохонько ему.

– Это что же, деверь твой? – с трудом припомнила Анна Петровна. – Сколько уж годков, как помер?

– Молиться надо за него, на нем полвоза камней тепереча, плохонько ему, а он все же брат моему Семену.

– Полвоза, – удивилась Анна Петровна, – почему именно полвоза?

– Лет десять назад его видела, – объяснила Антонинушка, – тогда воз целым был, а он плакал и молча так смотрел с мукой. Теперь вот только полвоза…

– Тебе надо чего, Антонинушка? – спросила Анна Петровна. Но та лишь молча покачала головой и больше ничего не сказала. Анна Петровна, постояв, побрела в красный угол. Поправив фитилек лампады, она принялась вычитывать обычное молитвенное правило. Начинался новый день жизни…

* * *

После полудня уже, когда Анна Петровна кормила сестрицу обедом, вдруг пришла к ней догадка, и она уверенно сказала:

– А я знаю, почему теперь полвоза. Это ты, Антонинушка, молилась, десять лет, и простил Господь ему половину грехов. Я, сестрица, твою молитву знаю.

– Окститсь! – замахала на нее сухонькой ручкой Антонинушка, и глаза ее стали вдруг строгими, – Окститсь, Анна, какие такие мои молитвы? Нет ничего. Это Господь милосердый. У Него много милости к нам грешным. Все едино Его милостью.

– Ну ладно, ладно, прости уж меня глупую, будь по-твоему, – примирительно попросила Анна Петровна, но по глазам было видно, что неколебимо осталась она при своем мнении.

– А помнишь, Антонинушка, как пели мы на клиросе у батюшки Валентина? – спросила она немного помолчав. – Это в Порхове еще. Матушка его регентовала. Вот ведь хор был! Разве сейчас так поют? Нынче партесное в моде, разве это молитва? Концерт.

Забытая каша остывала в тарелке, а Антонинушка, чуть заметно кивнув, молча смотрела на сестрицу, и на щеку ее вдруг выкатилась нежданная слезинка. Анна Петровна заметила и всплеснула руками:

– Ах, да что это я, ты кушай, сестричка, кушай.

Но та, отказываясь, покачала головой.

– Да что это ты съела! – попыталась настаивать Анна Петровна, продолжая их каждодневное обеденное противостояние (возможно, единственное). – Две ложки всего-то. Еще покушай…