Читаем Не будите Гаурдака полностью

Чем и что он получит, у ренегата сомнений не возникло: топор номер двенадцать завис перед его носом весьма и весьма красноречиво.

— Олаф! Начинать разговор с будущим союзником с угроз неприлично! — Иванушка торопливо отвел оружие конунга на расстояние, безопасное для телесного и душевного здоровья атлана.

— Я, конечно, мог бы и сразу кулаком ему в глаз… для приличия исключительно… но ты же еще больше ругаться бы стал, — обиженно буркнул Олаф и топор опустил — но не убрал.

— И не с угроз, а с разъяснения обстановки! — выступила в поддержку друга Серафима. — Сотрудничество должно начинаться с понимания и доверия! И теперь, когда сын Дуба Второго понимает, что церемониться, в случчего, мы с ним не будем, и доверяет нам в этом вопросе, разговор будет проще и приятней!

При упоминании имени покойного короля лицо Анчара исказилось[191], отражая растерянность, изумление и отчаяние, словно постыдные воспоминания вспыхнули непрошенными в памяти, но быстро приобрело бесстрастное выражение.

— Тис… ошибался… — глухо выдавил он, тут же сморщился от боли, и рука его непроизвольно потянулась к распухшей половине лица.

Там, где приложился огромный кулак отряга, сейчас красовался желвак такого же размера, украшенный обширным черно-фиолетовым кровоподтеком.

— Он не мог ошибаться, — мотнул головой Агафон. — Служанка твоей матери подтвердила, что ты — сын старого короля. А значит, пятый Наследник. Хочется тебе этого или нет.

— Отец… офицер… — снова мучительно стараясь уложить максимум информации в минимум слов, просипел Анчар, еле-еле шевеля опухшими губами.

— Семейные тайны, милейший, в Гвенте называют «скелетами в шкафу» именно потому, что становятся известными в самый неподходящий момент, — поучительно сообщила Эссельте.

— Так что, никуда ты теперь не денешься, — подбодрил атлана конунг с присущей ему тактичностью. — Раньше своего хозяина вытаскивать собирался, а теперь с нами его обратно запихивать будешь!

— Гаурдак для них не хозяин, а Избавитель Белого Света, — дотошно напомнил Кириан.

— Да избавит премудрый Сулейман Белый Свет от таких избавителей! — экспрессивно воздел руки к небу Ахмет.

— Короче, если попытаешься колдовать или удрать, церемониться мы с тобой не станем, — сказал и свое веское слово Агафон. — Ты долетишь с нами до места и будешь участвовать в ритуале, даже если нам придется держать за руки твой труп. Поэтому резких движений совершать не советую. Я сегодня злой.

Черные глаза на скорее грязном, нежели смуглом лице сверкнули враждебно, разбитые губы презрительно скривились, Анчар отвернулся, перекатившись на здоровое плечо, и вдруг, оттолкнувшись ногами от Олафа, метнулся к краю ковра — и за него.

Сенька, оказавшаяся к ренегату ближе всех, дикой кошкой метнулась вдогонку, ухватила исчезающие за бортом Масдая ноги — и под действием инерции и разности масс незамедлительно последовала за ними.

Бросок Иванушки обеспечил антигаурдаковской коалиции в перетягивании Серафимы выигрыш: вырвать любимую супругу из его хватки было бы не по силам даже самому Гаурдаку.

Спустя полминуты царевна и атлан были затащены на ковер. Раза в три больше времени потребовалось, чтобы разжать ее сведенные пальцы.

Эссельте глянула на проплывавшие под ними скалы и пропасти и нервно поежилась: не успей они ухватить Анчара, для совершения ритуала им не осталось бы даже трупа…

Олаф перехватил ее взгляд, нахмурился и предложил, задумчиво оглядывая ссутулившегося посреди Масдая ренегата:

— Связать бы его неплохо было…

— У него раненное плечо! — тут же возразила принцесса.

— Тогда я бы мог врезать ему легонько, чтобы лежал и не дергался, — тут же заметно повеселел и выдвинул другую идею отряг.

— Это бесчеловечно! — возмутился уже лукоморец.

— То неприлично, то бесчеловечно… как девицу на выданье везем… не дышите… не пылите… в глаз не бейте… — недовольно буркнул конунг, но кулак разжал. — Вот прокараулим, сиганет вниз, или еще чего придумает, похуже…

Усмешка на бледном, покрытом горячечными пятнами румянца лице ренегата говорила, что предположения отряга были не так уж далеки от истины.

Серафима зыркнула угрюмо на пленника и нахохлилась в сторонке. Воины нахмурились. Эссельте, чтобы скрыть неуверенность и волнение, принялась рыться в багаже, разыскивая перевязочный материал. Агафон выудил из рукава шпаргалку и принялся что-то бормотать и водить руками, умудряясь не отрывать взгляда от мелкого корявого почерка на пергаменте.

— Что это ты делаешь? — поинтересовался Олаф.

— Набрасываю на него такую же сеть, как они на нас во дворце, — ответил волшебник, прикусил язык, сплюнул, выругался, одарил отряга грозным взглядом и начал всё с начала.

Минут через десять с четвертой попытки заклинание было наложено надлежащим образом[192], и чародей, вздохнув так, словно кули с мукой таскал всё утро, опустился на ковер.

— Смирительная рубашка готова! — с чувством глубокого удовлетворения проговорил волшебник, упрятывая шпаргалку обратно. — Теперь он у меня чихнуть не сможет без разрешения, не то, что самоубиться!