Читаем Наука и народ полностью

Огюст Конт, точно так же как Прудон, Шопенгауэр и некоторые из новейших английских мыслителей, при­нял за основание своей позитивно-философской системы известное учение Еммануила Канта о неспособности че­ловеческого ума проникать в сущность вещей.

Наш разум,— говорит кенигсбергский философ¹,—обнимает только явления как внешнего, или физического, так и внутреннего, или духов­но-нравственного мира, как жизни природы, так и исторического разви­тия общественной жизни; обнимает лишь взаимные отношения явле­ний, многоразличные виды их соприкосновения и связи между собою, а также порядок их следования одного за другим, их происхождения и исчезновения в пространстве и времени, одним словом, все, что мы называем законами природы. Но сущность вещей, существование их для себя, независимо от нашего сознания и вне всякого к нему отноше­ния, вещь, так как она есть по себе (Ding an Sich), и действительная причина, ее порождающая, для нас недоступны. У нас недостает ни органов, ни средств, чтобы добраться до них.

Нет средств, потому что всякая вещь, являющаяся нам необходимым образом, облекается в формы, или категории, которые принадлежат не ей, а нам, нашему сознанию, присущи нашему разуму прежде всякого опыта, т. е. прежде всякого столкновения его с какими бы то ни было предметами. Эти формы, или законы, нашего чистого созерцания, нашего чистого представления, рассуждение и умозаключение, Кант называет чистыми априористическими категориями разума. Таковы, например: категория пространства и времени, величины и количества, качества, меры, сущности, отношения, явления, причины и действия, взаимодействия, случайности и необходимости и т д

¹ Мы приводим здесь не собственные слова его, но смысл сказанно­го им в сочинении, известном под названием Критика Чистого Разума

Вся беда Канта состояла в его идеализме, вследствие которого он приступил к критике чистого разума, не по-заботясь узнать о его физиологическом происхождении, и стал его разбирать как нечто абсолютное, существу­ющее независимо от всего. Нашедши в нем, таким обра­зом, формы, или законы, мышления, выработанные в нас веками, но принятые им за формы, присущие самому ра­зуму и потому будто бы независимые от всякого опыта, Кант естественным образом заключил, что, так как всякая вещь может являться нам только через посредство этих форм, которые принадлежат не вещи, а нам, то мы мо­жем знать ее только так, как она нам является, а не так, как действительно по себе существует.

Если б Кант поверил современнику своему Юму, утверждавшему ему наперекор и совершенно сообразно с истиной, что мнимо априористические формы сознания не что иное, как продукты бесчисленного множества бес­сознательных или позабытых нами впечатлений и опытов; если б, главным образом, Кант дожил до того времени, когда всем лучшим умам стало ясно, что разум не искра, упавшая с неба, а не более как деятельность самого мозга, следовательно, продукт нашего телесного организма, он не противупоставил бы идеальный мир сознания действи­тельному миру вещей, не разделил бы их искусственною пропастью и, разумеется, догадался бы, что между явлени­ем и вещью по себе нет и не может быть разницы.

Как бы то ни было, установив раз по-своему теорию чистого разума, Кант провел через неумолимую критику все богословские и метафизические идеи: о бесконечном, о первоначальной причине, о сущности и о конечной це­ли мироздания, о боге, о бессмертии души и т. п. и за­ключил, что все эти идеи, даже и в том предположении, что они соответствуют в самом деле действительности, по сущности своей недоступной для нашего сознания, не мо­гут быть догнаны, оправданы или доказаны нашим разу­мом. Причем должно заметить, что сам Кант так мало сомневался в действительном существовании идеального или бесконечного мира, бога, бессмертия души и свобод­ного произвола ее, что в своей Критике Практического Разма* он поставил их как постулаты, или как предполага­ющие требования разумной воли.