Читаем Наталья полностью

— Давай, шевелись, — торопил водила.

Они прислонили крышку гроба к машине, гроб выставили на крыльцо — тем временем санитар, склонясь над телом и от усердия приседая, расчесывал грязной железной щеткой оттаявшие, мокрые мамины волосы. Втроем переложили тело в гроб, в последний момент шофер подскочил и ловко перевернул подушку на другую сторону, где наволочка была намертво схвачена грубым швом:

— Когда подсохнет, перевернешь, — пояснил он.

Гроб задвинули в салон катафалка, накрыли крышкой. Санитар протянул Николаю его же авоську, в которой осталась лежать косынка, и спросил, что делать с халатом, в котором покойницу привезли.

— Носить, — бросил Николай, прыгая в салон.

— Родственница? — спросил на обратном пути водила.

— Мать.

— Мать? — удивился тот. — А ты ничего, крепкий. И что с ней?

— Умерла.

Белобрысый одобрительно хмыкнул.

— Это я догадался. А от чего?

— Повесилась.

— А-а-а… Пила, что ли?

— Нет.

— Даже так… — Они проскочили пути перед зазвеневшим трамваем и вписались во второй ряд машин, потоком скатывавшихся вниз, к набережной. — Стало быть, жить заленилась. Это быват, вот только заднего хода нет, это жаль.

— Все-то ты знашь, — недовольно заметил Николай. — Давно в этой фирме?

— Третий год. После армии покрутил в колхозе баранку, потом сюда…

— Что, веселее?

— А ты как думал? — азартно парировал белобрысый. — По мне, лучше жмуриков возить и жить, как человек, чем наоборот. Усек?

— Не знаю, — ответил Николай не сразу. — Не похоже все это на человеческую жизнь.

— Тоже верно, — согласился водитель. — Только где ты ее видал, человеческую жизнь — в кино? А это все, — он широким жестом обвел набережную, зацепив и тот берег, и этот, — в гробу я видал такую жизнь, вот где! Только я туда не спешу, — поспешно добавил он. — Насмотрелся на это дело. Уж лучше здесь как-нибудь пешком понемножку, чем в гробу на «лиазике», а хоть бы и на лафете с почетным, бля, караулом из генералов, верно я говорю?

— Верно, — безразлично согласился Николай, стараясь сосредоточиться на главном. У ног его стоял гроб, а в гробу, под обитой латунными гирляндами крышкой, лежало нечто, еще недавно бывшее его мамой, а теперь нуждавшееся в достойном погребении, и ничего важнее этого дела, этого долга, этого часа не было; не следовало отвлекаться на постороннее, тем более на плоские афоризмы этого белобрысого паренька с малоподвижным, застывшим в вечном похмелье лицом, смотревшего на мир сквозь ветровое стекло катафалка.