Читаем Настырный полностью

— Чай настоялся. Будешь пить, папа?

— Обязательно, сынок, во рту совсем пересохло.

— Я смотрю, устал ты? Ходил много?

— Пустяки… Разве может человек устать от полей? Вот больница — это да, вконец она меня вымотала!

Невестка поставила перед Сапаром-ага большой чайник.

— Джамал говорит, без тебя старики наведывались. Узнали, что из больницы вышел, навестить хотели.

Джамал кивнула, подтверждая слова мужа.

— Это хорошо, что они решили навестить…

— Сказали, вечером еще придут.

— Хорошо, если придут…

От зеленого чая тело пробило потом, внутри все смягчилось, отошло… Сапар-ага с удовольствием поел плова с курицей. Умеет невестка плов готовить, и рис у нее всегда мягкий, с морковкой ровно перемешан. Да, видно, старость свое берет, теперь только мягкая пища по душе. Покойница Бибиш тоже мастерица была на плов, а вот такой мягкий он у нее не получался. Скоро пять лет, как умерла, бедняжка… Плохо без нее. Недаром умные люди говорят: «Жена мужу не на радость, а на старость». Сильно он тосковал, когда умерла Бибиш. Потом ничего, притерпелся. Счастье еще, что семья у него ладная: хороший сын, невестка уважительная. У Джамал свекор всегда на первом месте. Может, это Сейитли ее научил, а только думается, сама все понимает. Потому что, если нет у человека понятия, если сердце ему не подсказывает, тут уж учи не учи… С невесткой повезло, ничего не скажешь. Не он один так думает, люди так говорят, а это вдвойне приятно…

Пообедал, и потянуло поспать: положи сейчас голову на подушку, мигом сон сморит.

— Ты бы вздремнул, отец, — сказал Сейитли, видя, что старик совсем отяжелел. — А я схожу к Агаджану, сегодня уезжает. Он потом зайдет к тебе проститься.

— Что это он больно скоро собрался?

— Так ведь только за матерью приезжал.

— Опять хочет в город свозить?

— Нет, отец, на этот раз насовсем увозит.

Сапар-ага словно кто за плечи тряхнул.

— Быть не может! Не согласится она!

— Уговорил. Вечерним поездом уезжают. Мы с ним еще с утра вещи в багаж сдали.

Сапар-ага резко выпрямился, словно пробудился от кошмара. Усталости он больше не чувствовал, и спать ему уже не хотелось. Резануло в спине, под лопаткой, сердце забилось неровно и часто. Однако старик не стал прислушиваться к тревожным сигналам — новость, которую он только что услышал, оглушила его. Сон, приснившийся ему сегодня, его нынешняя встреча с полями, эта новость… Между всем этим есть какая-то связь, невидимая, но ощутимая. Только вот не разберешь сразу, в голове все как-то перепуталось, смешалось… На мгновение перед Сапаром возникло лицо Ямата. Показалось и тотчас исчезло.

— Сынок! — окликнул Сапар-ага стоявшего в дверях Сейитли. — Ты иди. Я тоже приду. Я сейчас…

Сейитли возражать не стал, только встревоженно взглянул на отца и вышел, не сказав ни слова. Невестка собрала посуду, унесла во двор. Старик остался один в пустой просторной комнате.

Вот видишь, Ямат, что получается? Солтанджамал уезжает… Каково ей покидать родное гнездо? А с другой стороны посмотреть, ведь и одной не сладко на старости-то лет. Единственный сын, и врозь жить? Лучше б, конечно, если Агаджан в село вернулся. Не получается, городская у него работа…

И останется брошенный дом. Не старый еще, жить бы да жить в нем!.. И на двери будет висеть замок. На двери твоего дома, Ямат! Как же я теперь буду говорить с тобой, а?

Какая-то пустота заполонила вдруг душу Сапар-ага. Целый кусок его жизни, огромный, главный кусок, оказался ничто, бессмыслица. И он ничего не в силах изменить. Старик тяжело вздохнул и поднялся. Ноги у него тряслись, колени подламывались…

Сапар-ага взял в руки посох, вышел и неторопливым, размеренным шагом направился к дому Ямата. Сегодня он опустеет. Двухкомнатный дом с большим коридором, с верандой. Чуть не каждый кирпич, положенный в его стены, он, Сапар, подержал в руках.

Вроде недавно было, а двадцать лет уже… Дом строили в пятьдесят третьем, в июне. В те времена Сапар не знал, что такое усталость, понятия не имел, что бывает такая вот дрожь в коленях. Днем он работал в поле, а вечером запрягал в арбу ишака и до полуночи возил кирпич. И сейчас еще стоит в ушах назойливый, бесконечный скрип колес… Он не один возил, и другие приходили. Никто их не просил, не призывал на помощь. Просто строили дом семье Ямата. Кирпич возили издалека, от арыка, того, что на другом конце села. Каждый привозил, складывал кирпич к кирпичу, чтоб каменщику сподручней было брать, и снова ехал. По три-четыре ездки успевали сделать. На усталость не жаловались, хотя не просто это — возить и разгружать кирпич после целого дня работы. А платы не было никакой, разве что Солтанджамал поблагодарит от чистого сердца, с тем и по домам расходились.

Ни тогда, ни теперь не понимал Сапар-ага людей, на все готовых ради денег. Если ему приходилось слышать, что кто-то постриг соседу овцу и взял за это два рубля, он даже не говорил ни слова, он молча вставал и уходил, но страдал при этом, как от боли. И где у человека совесть? Нету совести, жадность вместо нее. Обеднел бы он без этих двух рублей?

Жадных людей Сапар-ага не понимал и боялся, остерегался их.