Читаем Настырный полностью

Ахмед сидел лицом к очагу, скрестив перед собой ноги. Освещенный пламенем, он был мне хорошо виден. Не решаясь первым нарушить молчание, я внимательно разглядывал парня.

На вид ничего особенного. И одет неплохо, пожалуй, даже с шиком: полушелковый в полоску халат, черные сапоги, черная с крупными завитками шапка, так одеваются на праздник чабаны. А вот лицо какое-то странное. Холодные, чуть навыкате глаза неотрывно смотрят за мою спину, в притаившуюся вокруг костра темноту, тонкие губы плотно сжаты, прямой нос, острый подбородок — все застыло в напряженном ожидании. Чувствуется, что, если лицо это вдруг оживет, если застывшие глаза вспыхнут живым блеском, Ахмеду уже не усидеть, бросится вслед за ушедшими.

Из кибитки снова вышла женщина и молча опустилась на землю у огня. Снизу лицо ее до самого носа прикрыто яшмаком, платок спущен на глаза, был виден только некрасивый толстый нос. Я не мог разглядеть ее глаза, но по тому, как не отрываясь, смотрела она в огонь, чувствовал, что женщина глубоко встревожена.

Что же все это означает?

Женщина поставила перед нами чай и чуреки. Я налил в пиалу чаю, вылил его обратно в чайник, опять налил в пиалу и взглянул на Ахмеда. Тот по-прежнему сидел неподвижно, устремив взгляд в темноту. Я решил заговорить.

— Куда это они так поздно?

Ахмед взглянул на меня, снял с головы шапку, бросил под локоть и заворочался, устраиваясь поудобнее. Наверное, сейчас глаза у него были другие, но я их не видел — огонь в очаге едва теплился, и лицо Ахмеда смутно белело в темноте.

— Да это все Кадыр-ага, — он безнадежно махнул рукой. — Время только зря потратит. А ты вот сиди и жди, как дурак…

Ахмед вскочил, прошелся перед кибиткой, сидеть ему было невмоготу.

— Ты откуда сам? — усаживаясь перед очагом, спросил он меня. — Что-то я тебя вроде не признаю.

— Зато я тебя знаю.

— Знаешь? — удивился Ахмед.

— Слышал про тебя. Сегодня сам Осман-бай помянул твое имя.

Парень довольно хмыкнул.

— Помянул, значит? Ничего, он меня теперь долго поминать будет. До самой смерти не забудет Ахмеда! А ты чего про Нумата спрашивал? Дело какое?

— Да я насчет этого парня… Которого Осман-бай казнить хочет… Сапаром его зовут. Слышал?

— Рассказали… А ты ему кто, брат?

— Нет. Просто он меня из плена освободил.

Ахмед вздрогнул, глянул на меня широко открытыми глазами.

— Тебя? А говорили, вроде двоих…

— Двоих. Только так выпало, что второй — тот, кто его брата убил.

Как только я назвал имя Якуба, Ахмед встрепенулся и пересел ко мне поближе.

— Значит, тот самый полковничий прихвостень?.. Пять дней, дурак, по пескам за мной рыскал. И все без толку. Эх, повидаться бы с ними сегодня ночью… Когда еще такая удача выпадет — все птички в одно гнездышко слетелись!

И Ахмед в досаде шлепнул себя по голенищу сапога.

— С Нуматом-то они, знаешь, что удумали? После сходки, как стемнело, подскакали, связали его и увезли!

— Что ж, от Осман-бая всего можно ждать. А куда сейчас ваши пошли?

— К баю, — Ахмед усмехнулся, — милосердия байского просить.

— Зря. Без толку это.

— А я про что? — Ахмед хлопнул меня по плечу. — Тут так надо: или терпи, чего б они с тобой ни вытворяли, или самих за глотку бери. Он, старый чудак, думает, потолкует сейчас с Осман-баем и приведет их: и Нумата, и того парня… Да я голову даю на отсечение, бай им даже двери не отворит. Бедняцкому слову ни на земле, ни на небе весу нет!

Ахмед не находил себе места: ложился, вставал, садился… Потом, словно убедившись, что проку от его рассуждений все равно не будет, махнул рукой, встряхнул лежавшую на кошме папаху и со вздохом напялил ее на голову.

— Нумат тебе кем доводится?

— Дядя.

— Смелый он человек. При всем народе Осман-баю правду сказал. В глаза. И бай испугался. Потому и схватить велел, что испугался. Дядя твой молодец!

— Молодец? — Ахмед насмешливо фыркнул, снова сорвал с головы шапку и бросил ее на кошму. — Глупец он, а не молодец! Уму-разуму решил бая учить. То-то он, бедняга, не знает, что делает!..

— Бай-то все знает. А вот народ не все знает, не все понимает, поэтому другой раз и верит ему… Вот людям и надо растолковать, что к чему. Все хитрости байские раскрыть.

— Да при чем тут хитрости? — Ахмед пренебрежительно махнул рукой. — Сила у них — это да! Потому и брать их надо силой. Выдюжишь, твой верх будет, а нет, так два выбора: или погибнешь, не согнув перед ними спину, или век будешь хвост поджимать.

— А по-твоему, это не хитрый ход — собрать людей вроде как для совета и заставить их мысли свои высказать?

— А чего ж тут хитрого? Пастухи всегда так делают. Надо баранов отобрать на убой — всю отару в загон. И бай так же: согнал народ в одно место и высматривает, кто поязыкастей! Вот дураки и попадаются.

И он стал укладываться на кошме, уверенный, что убедил меня.

— А я думаю, Нумат вовсе не дурак!

Ахмед снова сел.

— А если не дурак, нечего болтать попусту. Видишь, неправое дело творится, дождись ночки потемней и снеси обидчику голову.

— Нет! Промолчи Нумат, как другие, бай еще вчера расправился бы с Сапаром. А голову снести? Можно, только с кем ты пойдешь на такое дело?