Читаем Наследство одержимого полностью

Вновь полез Сергей под стулья и вновь не с пустыми руками оттуда вылез. Его добычею стали еще две застекленные фотокарточки. На одной был щеголеватый царский обер-офицер верхом на темной лошади. На другой — тот же обер-офицер, но уже с Георгиевским крестом на груди и без головного убора. Офицер сидел на меланхоличном шелковом диване рядом с женщиною в черном пышноплечем платье-модерн, с лицом миловидным, но как будто несколько нездоровым. Приглядевшись, насколько позволяла свеча, Сергей выяснил, что все три мужские портрета изображают одно и то же лицо. Стоящий на лестнице был немного крупнее, и Сергей принялся усиленно всматриваться в него. Он был далеко не красавец — это бросилось бы в глаза сразу и всем, в том числе и Сергею. Но, будь Сергей чуть повнимательнее и чуть больше интересуйся он лицами и вообще людьми, он непременно нашел бы в этих резких чертах, образованных, казалось, одними острыми углами и ломаными линиями, определенную гармонию. Гармонию неожиданную, странную, агрессивную… И кое-что в этом лице — повторяем, если бы Сергей был внимательнее! — кое-что в этом лице на некоторое время вселило бы в Сергея беспокойство, заставив направленно теряться в догадках и тщетно копошиться в собственной убогой детской памяти… Но Сергей Михайлович Федоров, этот учитель истории школы номер пятнадцать, известный среди пакостно живых и бессовестно умных учеников как просто «Серый»; этот состарившийся, послушный и забитый 28-летний подросток в зеленом плаще и с прокисшею мечтой о «преуспевающей фирме» — одним словом, этот горе-наследник осиновского имения переживал лучшие дни своего неведения. Перестав и думать о том, что этот дом — дедушкино наследство, перестав верить и в самого дедушку Андрея Николаевича, он, тем не менее, продолжал строить гипотезы одна шизее другой… чтобы ни на ноготь не приблизиться к истинной разгадке того, что началось с ним утром того самого дня, когда заспанный похмельный проводник ссадил его на перроне славного города Бредыщевска…

Соскучившись над чужими фотографиями, Сергей перетолкал их одну за другой в разоренный ящик с фашистскими папками и двинул его куда-то вправо, куда свет чуть живого кривобокого огарка не достигал. Проскрежетав по полу, ящик заупирался, отказываясь примкнуть к невидимой, но безусловно реальной стене. Что-то глухое и мягковатое мешало ему.

Мешок! Длинный двойной мешок из бурой отсыревшей дерюги лежал на боку вдоль стены. Сергей быстро справился с подгнившей завязочкой и, мешая любопытство с брезгливостью, полез рукою под шершавую сыроватую дерюгу… Впрочем, то, что он оттуда вынул, могло вызвать только приятные эмоции — толстый и тяжелый, в два кирпича, фолиант в рыжей, измученной временем, сыростью и грибками коже. Под ним оказалась еще какая-то книга — меньшего формата, чуть живая, в грязном светлом коленкоре…

Скоро перед Сергеем возвышался парапетик из двадцати двух книг, самая молодая из которых — роскошный немецкий анатомический атлас — была помечена 1913 годом. А самая старая — 1762-ым. Насколько Сергей понял, то был некий оккультный трактат, писанный на латыни. Среди страниц текста то и дело попадались весьма убедительные гравюры, изображавшие различных потусторонних тварей-мучителей душ человеческих. На титульном листе, среди причудливой вязи с хитро вплетенными в нее мертвыми головами и мерзкими крылатыми химерами, выделялось латинское слово «PANDAEMONIUM».

Насколько позволяли Сергею судить его куцые познания в языках, прочие книги были старинными английскими, немецкими и латинскими трудами по богословию, антропологии, истории различных культов и верований, а также по медицине, биологии и, кажется, астрономии.

Два предмета этой странной и, безусловно, жутко дорогой и редкой библиотеки держались особняком: большой, черный, с позолоченным обрезом фолиант, открывавшийся слева направо и написанный, судя по всему, по-арабски, а еще — очень легкая и ветхая заплесневевшая книжица с содранным переплетом, без начала и конца, на каком-то и вовсе неведомом языке. Присматриваясь к капризным закорючкам, Сергей без труда отождествил их с теми, что украшали собою стены осиновской церкви. Впрочем, некоторые главы разоренной книги были составлены на латыни; кое-где попадались латинские схемы и диаграммы одна страннее другой и совсем уж странные и страшные иллюстрации.

На одной — люди в перьях, шкурах и масках длинными шестами спихивают нескольких связанных детей в реку, где резвится гигантская зубастая гадина, отдаленно похожая на крокодила. На другой картинке — подозрительный деревенский праздник, где за одним столом с упитанными беззаботными крестьянами вовсю веселятся… полуразложившиеся мертвецы. Третья картинка изображала тошнотворную сценку языческого жертвоприношения: двое жрецов кривыми ножами сдирали кожу с распятого на каменном алтаре живого человека.