— Его отец был русский, ну не русский, а наш российский еврей, конечно. Он был знаком с Наташей еще до революции, и с моей мамой — в Германии. Его фамилия, фамилия отца, а не Григория Григорьевича, — Проровнер, или Проворнер, я не поняла, кажется, так. Отец его пропал где-то около сорокового года. У Григория Григорьевича есть какие-то основания предполагать, что отец, может быть, уехал сюда, в Союз. Он, правда, наводил справки, ему ответили, что такой неизвестен. Он потому так и ухватился за меня, он запомнил с детства мамину фамилию. Удивительно, да? Но чем я могу ему помочь? Я ничего не знаю. Наташа не любила рассказывать об этом времени… Мне, по крайней мере.

— А мама?

— С мамой вообще нельзя об этом разговаривать. Маме очень плохо. Она всегда была истеричкой, ее давно уже надо лечить. А теперь она совсем сломалась. Истерия — ведь это болезнь. Михаил Михайлович ужасный человек, он этого не понимает. Он столько за должал Литературному фонду, что они подали на него в суд, и на днях приходили судебные исполнители описывать мебель.

— А что, у вас совершенно нет денег?

— Совершенно! — Глаза ее стали испуганными. — А Михаилу Михайловичу еще взбрело в голову подать заявление на путевки, чтобы поехать в круиз вокруг всей Европы. К счастью, ни его, ни маму не пустят, конечно. Они, разумеется, невыездные, это ведь так называется, да?

— Они пытались когда-нибудь?

— Несколько раз. Но им всегда отказывали, сразу же — в низших еще инстанциях. Им откажут и теперь. Уже, по-моему, отказали… Ах, не надо об этом. Давай подумаем лучше, как нам помочь несчастному Гри-Гри… Он не теряет надежды отыскать какие-то следы отца. Он просил меня отвести его в больницу к Наташе, но я не решаюсь на это. Наташу это может взволновать. Она и в самом деле, бедняжка, сильно сдала. Я даже боюсь, что ее заключили туда все-таки не случайно. Правда, вот-вот должен приехать Андрей Генрихович…

— Кто это?

— Первый муж Наташи.

— Про такого как будто ничего слышно не было?

— Ах, как ты невнимателен к людям! — строго сказала она. — Неужели ты настолько ничего не помнишь?!

— Разве я о нем спрашивал уже у тебя сегодня? — тупо посмотрел Мелик.

— Не сегодня, а давно еще, когда тебе было еще девятнадцать лет, милый! — Она смягчила упрек, поцеловав Мели-ка в щеку. — Но вообще-то так нельзя. Мы слишком часто не интересуемся людьми, которые проходят мимо нас. Не знаем, как зовут швейцаров, сиделок, сторожей. Не замечаем их… Проходим как сквозь стену… Кстати! Как тот старик, которого я к тебе посылала?

Мелик вздрогнул:

— Какой… старик?!

— Вот видишь, вот видишь, ты опять не помнишь! А ведь это была моя просьба! Неужели ты ее не услышал? Я к тебе его посылала, чтобы ты ему помог…

— Ах, этот старик! — Мелик снова хлебнул прямо из горла. — Как же, помню! Значит, это все-таки ты его послала! Я так и думал… Как же, я помог ему! Я ему дал денег. Потом, может, удастся пристроить его где-нибудь возле церкви… сторожем… Я поговорил кое с кем, мне обещали…

— Правда? — восхитилась она, целуя его. — Вот молодец! Умница. Вот за это я тебя люблю!

— А откуда он взялся у тебя? — спросил Мелик, слегка уклоняясь от очередного поцелуя.

— Бедный старичок, он лежал с Наташей в больнице. Наташа рассказывала им немного о себе. Они все там так сочувствовали ей, старик, видно, прямо влюбился. Вот и пришел ко мне. Запомнил меня, когда я навещала ее, разузнал адрес и пришел. Трогательно, правда?..

— Очень… А скажи, Лев Владимирович не сможет нам помешать? Он не собирается к тебе вернуться?

— Да, он просил меня об этом. Он звонил вчера. Просил о встрече. Чем-то он очень обеспокоен…

XXIX

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ

Они никак не могли расстаться. Уже в подъезде ее дома, на узкой лестнице они, обтирая стены, долго целовались. Таня взбегала на несколько ступенек, но, чуть отпустив ее, он тут же ловил ее снова, они заключали друг друга в объятия, он умолял ее забыть о родителях и пойти назад — к нему. Так они поднялись до ее этажа. Еще обнимая его, она зазвенела ключами, и тотчас же навстречу ей изнутри квартиры стали открывать засовы, и Мелик должен был стыдливо укрыться на нижней площадке за поворотом и уже оттуда наблюдать, как, послав ему прощальный воздушный поцелуй, Таня проскользнула в дверь.

Он возвращался к себе пьяный по ночной опустелой Москве, смеялся, разговаривал сам с собой, вдыхая сквозь рассеивающийся городской чад летучие весенние запахи.