Читаем Наследник полностью

Дедушка сказал, смахивая ладонью с красного лица змейку пота:

– Славно здесь… вдали от свалки.

– Ага.

Мы слушали прилетевший из соснового леса ветер. Он катил по тропе комки сухой травы, вскидывал ввысь бабочек, невидимой гребенкой расчесывал косматые пряди зеленых полей. Мы смотрели на тропу, а она входила в лес и пропадала в нем, прячась от зноя между высоких, раскидистых сосен. Почему-то ни о чем не хотелось думать и говорить, а просто сидеть и смотреть вдаль. В сердце установился грустный покой.

И незаметно ко мне пришло новое, раньше не посещавшее меня чувство – чувство понимания всего того, что я видел и слышал: и тропы, и неба, и леса, и солнца, и дедушки, и ветра, и самого себя.

– Вот так я хочу, мои родные, чтобы было в жизни каждого человека, – неожиданно сказал дедушка.

– Как, дедушка, так?

– А вот так, внук, как здесь, в поле, вдали от свалки. – Он помолчал. – Я старый, скоро, поди, умру. А вам, моим детям, внукам и правнукам, жить да жить. – Дедушка стал потирать свои мозолистые загорелые ладони, и я понял, что он волнуется. – Любите, крепко любите эту землю. Она – ваша. Вы обязательно должны быть на ней счастливы. А иначе зачем столько моих товарищей полегло на войне, зачем страдали люди, боролись за лучшую жизнь. – Он закрыл глаза и какое-то время молчал, глубоко вдыхая горячий воздух полей и лесов. – Мало ты у нас бываешь, Петр. В городе что за жизнь? Маета! – потрепал он мои волосы.

Мы снова шли – лесом, полем, но куда? А может, все приснилось мне?

Мы страдали от жары. У дедушки росли на кончике носа большие капли пота. Он разгорелся, словно в бане, но внешне мало переменился: на все пуговицы была застегнута неопределенного цвета застиранная рубашка с накладными военными карманами, туго был затянут в поясе сыромятным ремнем. Не скидывал он тяжелых кирзовых пыльных сапог.

– Фу, жарища проклятая! – постанывал я все громче, как бы исподволь упрекая дедушку за те мучения, которые он нежданно-негаданно на меня свалил. Но он молчал и неторопливо шел.

Слои горячего, жаркого воздуха ломали перед глазами горизонт и деревья, и там, вдалеке, воображалось, все растаяло и морем плыло на нас. Поля казались бесконечными. Только по правому плечу виднелись зеленовато-синие ангарские холмы, и они в этом знойном, немилосердном поле были желанными. Я невольно клонился вправо, заходил с дороги в пшеницу, но секущие стебли и твердые комья земли вынуждали меня сойти на мягкую землю колеи. Мучительно хотелось пить и есть.

Неожиданно тропа повернула вправо, и я улыбнулся. Вскоре лица коснулось дуновение с запахом пресной холодной воды, рыбы, сохнувшего на берегу ила и густого тенистого леса. Холмы становились ближе, наливались молодым зеленым цветом. Громко вскрикивали чайки, улетали к воде. Я не выдержал – побежал, взобрался на высокий бугор и мне хотелось крикнуть: "Здравствуй, моя прекрасная Ангара! Здравствуй, свежесть! Здравствуйте, изумрудные холмы! Здравствуй, плеснувшая хвостом рыба!"

Дедушка медленно поднялся ко мне и сказал, рукавом смахивая с распаренного лица пот:

– Вот она, внук, наша Ангара-матушка, жива-здорова. По европам я прошел, а такой красавицы реки не встретил.

Мне после нежного "матушка" подумалось, что Ангара – живая женщина, она может думать и чувствовать.

– Долгонько, Петр, она ждала нас. Гляди, сколько припасла свежести, блеска да света.

Я живо сбросил на траву рубашку и брюки, осторожно вошел в холодную воду. Постоял по щиколотку в ледяном, но желанном иле. Шагнул глубже – вода щекочуще обвилась вокруг меня, а возле подбородка и глаз засияли блики и лучи. За шею игриво цеплялись щепки и кора. Я оттолкнулся от каменистого дна и неспешно, без взмахов и плеска поплыл.

Мне стало так легко, словно я летел, парил, слегка взмахивая руками. Нырнул, открыл в воде глаза и увидел зеленовато-желтую, почти что янтарную долину. Солнечные лучи шелковыми косынками опускались к самому дну. Метались рыбешки и уносились в серовато-зеленую, как глухой лес, пугающую меня глубину.

Я резко выныриваю. Сердце бьется тревожно. Я кручусь и нахожу глазами дедушку. Он сидит на пне, подпер голову ладонью и, кажется, дремлет. Исчезает чувство тревоги, я поднимаю ладонями брызги, ложусь на спину и тихо плыву к берегу. Перед глазами – небо, небо, и мне чудится, что весь мир – это только небо, огромное, красивое, но непонятное.

Дедушка очнулся, приподнялся с пня, потянулся. В сивую, редкую бороду вплелся солнечный свет, и она, показалось мне, стала светиться. Он погладил бороду, – и рука тоже засветилась.

– Ты, дедушка, светишься, как сегодня утром в окне, – сказал я.

– В такой славный денек, внук, мудрено не засветиться. Ну, что, перекусим, что ли?

– Что же, деда, мы поедим? – с неудовольствием сказал я, ощущая наплыв голода. – Мы ничего с собой не взяли.

Дедушка хитро улыбнулся:

– Собирай-ка костерок: будет огонь – найдется чего пожевать.

"Экий бодрячок", – нахмурился я, но промолчал.