Читаем Наследие полностью

Они сидели на пашне в центре огромного поля. Вокруг расстилалась великолепная равнина — поля паханые и непаханые, ровные луга раскинулись до самого горизонта. А там, вдали, синела тонкая полоска леса. Полуденное солнце светило с чистого неба. И было тепло. И пахло началом лета и свежей землёй. Инвалид взял ком земли, поднёс к лицу. В земле шевелился червяк. Старик понюхал ком. Из здорового глаза его потекли слёзы. Он заплакал, прижимая землю к груди. Остальные сидели поражённые, оглядываясь. Раскинувшийся кругом простор потрясал своей бескрайностью. Над всем этим простором сияло солнце и, как купол, висело небо и летнее спокойное тепло.

Плабюх встала, завертела белой головой. Оле встал. Аля сидела, вцепившись пальцами в землю, словно боясь потерять её. Быстро вскочил Хррато. Старик-инвалид плакал и крестился, прижимая ком земли к груди.

Повертев головами, четверо уставились на невероятных размеров гору, возвышающуюся за синей полоской леса. На первый взгляд гора показалась им дальней тучей, занявшей полнеба. Но это была не туча, а огромная, невероятно широкая и высокая гора, уходящая вверх и расплывающаяся вершиной в синем небе. Гора была по-настоящему гигантской. От её размеров захватывало дух. Основание её раскинулось за полоской леса — широко, мощно, занимая почти всю северную часть пейзажа.

Старик-инвалид, наплакавшись, вытер глаз свой и тоже уставился на гору.

— Гроза? — спросил он и рассмеялся, затряс головой. — Или гора? Без пенсне не разгляжу. Господи, спасибо Тебе!

Он перекрестился. Затем приподнялся на своих культях, расстегнул засаленные ватные штаны и стал мочиться на сырую землю. Четверо молча глянули на старика и, вспомнив, что двое суток непрерывно, безостановочно ехали на лошадях за вороном, сделали то же самое: помочились, каждый по-своему, отворачиваясь или нет.

— Ну вот и слава Богу, — облегчённо улыбнулся инвалид, застёгиваясь.

И подставил лицо солнцу. Это лицо, обезображенное багрово-фиолетовой опухолью, обветренное, морщинистое лицо старого человека с большой белой бородой, прошедшего через лихолетье времени, застыло в солнечных лучах, как в янтаре. Здоровый глаз зажмурился, а другой, всегда полузакрытый, до которого дотянулась страшная опухоль, выпустил слезу.

— Вот и слава Богу, — повторил старик.

Он приподнял свою облысевшую голову, подставляя лицо полуденному солнцу. Борода его поднялась белым кустом и мелко задрожала. Старик дёрнулся всем своим грузным покалеченным телом, хрипло втянул теплый летний воздух и повалился навзничь на пашню.