Читаем Наследие полностью

И потом ведь была Норвегия. Меня не оставляла идея съездить туда. Никаких самолетов, вполне достаточно хорошего автомобиля. Пересечь Францию, Германию, проехать по краешку Дании, сесть на паром Хиртцхалс, причалить в Кристиансанд, вот и все. Три дня, не более того. А потом — открыть глаза, смотреть и слушать, чувствовать запахи, немного поспать, и можно ехать обратно. Потом позвонить по телефону, имея возможность высказать все, что увидел и узнал, спокойным, ясным голосом, голосом, который примирит меня с ней и с прошлым: «Я вернулся из Норвегии. Я видел утес Перестулен, город Ставангер, гору Ульрикен в Бергене. Осмотрел все статуи Густава Вигеланда в парке в Осло. Сфотографировал плот Кон-Тики, выставленный в музее на полуострове Бигдой. Ел феналор и террфиск, пил пиво „Juleol“, спал в Тон Отель Вегерленд. Я насчитал восемьдесят Лунде в телефонном справочнике Осло и его окрестностей. Я узнал, что твое имя, Лунде, — название очень хорошенькой морской птицы, оригинальной, с красными лапками и красным клювом, тупик-тупичок. Его научное имя было Fratercula arctica, что означает в переводе „арктический братишка“. Живет он примерно двадцать пять лет. Он ныряет под воду, чтобы избежать нападений поморников и чаек. В море тупик, когда устал, дрейфует в волнах, спрятав клюв под крыло. Мне бы самому так хотелось».

Я был уверен, что на другом конце провода Ингвилд слушала бы меня заинтересованно. Потом она, может быть, сказала бы: «Я и не знала, что ты разбираешься в птицах». И я повесил бы трубку, потому что боялся, что она сделает это раньше меня.

В соответствии с прогнозом нотариуса все семейные сбережения ушли на то, чтобы оплатить права на наследство. Юность так или иначе закончилась. В тридцать три года надо было основательно взяться за работу. Я вел жизнь избалованного ребенка. Молодость была хороша, если при этом не принимать во внимание, сколько испытаний мне пришлось пройти по вине собственной семейки.

Во всяком случае, Гиппократ постучался в дверь. Встал на пороге. Ожидая лишь отмашки, чтобы скорее прикрепить табличку на старое место.

У меня всегда были проблемы с занятиями медициной. Но «вылечивать» — без сомнений, отличное слово. Самое лучшее из всех, не считая слова «пелота». Так здорово сказать действительно больному человеку: «Ну вот, теперь вы вылечились!» И выйти из комнаты с чувством удовлетворения от хорошо проделанной работы. К сожалению, есть еще все остальное, время, потраченное на то, чтобы выслушивать отцов, уверенных, что произвели на свет сверходаренных детей, матерей, озабоченных интенсивностью пищеварения, вдовцов, которым просто некуда пойти; и это время — почти целая жизнь, между прочим, — ушедшее на то, чтобы лечить ипохондриков или сенестопатов — психических больных, страдающих от болей или болезненных ощущений, которые не обусловлены никаким заболеванием и их невозможно определить ни осмотрами, ни анализами. Мир, города, врачебные кабинеты наполнены сенестопатами. Нет ничего более бессмысленного и безнадежного, чем пытаться вылечить человека, который сам несет в себе свою боль, свое несчастье, не имея под рукой волшебного фиала, который можно поднести ему под нос. А потом было еще пальпирование. Такой способ вторгаться в чужое тело выбивал меня из колеи. Щупать людей, трогать их пальцами. Сразу на ум приходил Засос. Этот образ был для меня вообще невыносим. Джои был прав, я не создан для этого. Моя работа — ловить мяч на лету и бросать его в стену со скоростью гоночной машины, чтобы он раскалывался на две части, обнажая сердцевину из самшита, которая так долго пряталась под слоем кожи.

Я свел к минимуму жизненные потребности. Жалкие остатки денег таяли на глазах. В начале зимы 1989 года я решил, что нашел решение: стал выходить на замену врачей-терапевтов, некоторые из них показались мне интересными и любопытными персонажами, некоторые были довольно странными — как, видимо, и мой отец, Адриан. Конечно, они не принимали меня в трусах или шортах — время года этому не благоприятствовало, — но подвергали перекрестному огню предварительных вопросов, не имеющих никакого отношения к медицине: «Вы занимаетесь зимними видами спорта?», «Вы предпочитаете купить немецкую машину в кредит или французскую за наличный расчет?», «Ваши родители еще живы?», «А если одинокая мать — действительно одинокая, я имею в виду — просит вас выбрать имя для ее сына, как вы к этому отнесетесь?» Польза была в том, чтобы как следует изучить мир, в котором живут эти врачи, мысленно сфотографировать детали обстановки их кабинетов, лампы, мебель, чтобы избежать риска очутиться когда-нибудь на их месте в подобных обстоятельствах.