Я долгое время считал Спиридона Катракилиса своего рода диссидентом: зачем иначе он потащил с собой, убегая из Советского Союза, эту подозрительную реликвию в формалине, ведь в контексте эпохи она вполне могла погубить его. Его привязанность к этой дольке мозга в сложившихся обстоятельствах казалась мне необыкновенной смелостью. Пока я не узнал, что некий Томас Харви, патологоанатом, производивший вскрытие Альберта Эйнштейна, умершего восемнадцатого апреля 1955 года, закончив работу, навсегда ушел из института, где до этого трудился, и утащил с собой мозг великого физика целиком. Чтобы изучить особенности извилин, Харви разрезал его на двести сорок кусков и двадцать три года хранил их у себя дома, в бокалах с формалином.

Вот так. Катракилис vs Харви.

Когда мой дед приехал в Тулузу, ему нужно было выучить французский язык и вообще приспособиться к новой жизни. Прежде всего он купил этот наш большой дом и освоил несколько профессий, совершенно не связанных между собой, больше, думаю, чтобы занять себя, чем для заработка. Медициной он больше не занимался. Зато отец к тому моменту как раз завершил учебу и быстренько открыл в 1956 году свой кабинет, ему было в тот момент двадцать семь лет. Вскорости он породнился с Гальени и обогатил род еще одним представителем — мной. И вот греко-русское семейство вполне неплохо устроилось в Тулузе.

В общем, я не так уж и много знал о дедушке, но у меня в ушах всегда звучал его голос, повествующий о той ночи, когда умер Иосиф Джугашвили, и о рассвете, унесшем жизнь последней квагги на Земле.

Но, поскольку Спиридон прежде всего был старшим из семейства Катракилисов и должен был проторить путь для новых поколений, он покончил с собой в феврале 1974 года, безо всякой видимой причины, без объяснения (что стало потом общим правилом для нашего семейства), в возрасте семидесяти четырех или семидесяти пяти лет: в документах, привезенных из Москвы, были несовпадения.

В тот день, ближе к вечеру, отцу позвонили из комиссариата полиции на улице Рампар-Сент-Этьен, что находится рядом с одноименным собором, и изложили обстоятельства смерти деда.

Он подошел к делу серьезно, по-взрослому, всадив себе, подобно любимой Надежде Аллилуевой-Сталиной, пулю в самое сердце, сидя на окне под стрельчатой аркой на границе готической и романской части этого знаменитого собора невероятной и неоднородной архитектуры.

Никто не знал, откуда у него взялся револьвер. Это был «наган», созданный бельгийским фабрикантом, который назвал творение своей фамилией, специально для русской армии. Модель, которой воспользовался Спиридон, называлась «револьвер облегченного типа», или же, проще говоря, «укороченный наган», и была разработана в 20-е годы специально для сотрудников НКВД, тайной полиции Советского Союза.

Бывший адепт коммунизма, который прожил всю жизнь в мире без Бога, умер далеко от Москвы, в католической церкви. Он решил, что его время вышло.

Истоки

Пес внимательно смотрел на дорогу. Время от времени он высовывал морду из окна машины, подставляя ее порывам ветра. Подняв черный кожаный нос к небу, он смеялся над стихией, гордо бросал ей вызов. Иногда еще он клал лапу на мою правую руку, ничего при этом конкретного не требуя, просто вглядываясь в мое лицо в поисках молчаливого одобрения. Впервые в жизни Ватсон ехал в баскские земли. После такой, мягко говоря, своеобразной недели, которую я пережил, я решил вернуться к истокам. Я знал все дороги, которые туда вели, и «Триумф» тоже знал, он катил с каким-то даже удовольствием, довольный своей новой технической оснасткой и достаточными количествами масла и бензина. Чем дальше я оказывался от Тулузы, тем больше меня отпускала память предков, подобно тому, как швартовы отвязываются один за другим по мере того, как корабль отходит от пристани. Запах древности в Сен-Годенс, ледяные пики Леннемезана, спуски и подъемы в Капверне и все такое.

В Андае пасмурное небо сгладили вершины Рюн и Жезкибель, и зимний дождь моросил, покрывая серой завесой новое казино, старую виллу Эскуальдуна и береговую линию моря. Этот город был из тех редких мест, где время словно бы не имеет значения, где люди одинаково легко приспосабливаются и к ливням, и к сильной жаре. Возле самой кромки воды два огромных обломка скалы, оторванной от суши, купались в притихшем, мирном океане.

Когда пес увидел море, он затрепетал, обуреваемый радостью и нетерпением. Он тоже вернулся к истокам, почуял в воздухе запах йода и морской соли, вдохнул влажный аромат океана. Несмотря на дождик, я остановил машину, и Ватсон выскочил на мокрый песок. Без страха, но с осторожностью он попробовал кончиком лапы волну прибоя, а затем, сочтя, что уже достаточно рискнул, галопом вернулся ко мне. Шерсть у него слиплась, выражение морды было счастливое, родом из тех дней, когда вокруг нас все в мире было спокойно, радостно и безмятежно.