Но тут неувязка вышла, как мне потом этот подполковник рассказывал. Начальник лагеря, строгий законник, энкавэдэшник — ни в какую не соглашался меня отдать: «Уголовников имеете право на фронт брать, а политических, да ещё военных саботажников — нельзя. Не позволю его из лагеря забирать».

Подполковник ему говорит:

— Ты что, соображаешь? Он боевой офицер. Его подставила какая-то сволочь, а ты и рад.

— Всё равно, не имеете права брать его.

Тут у них большой спор вышел.

Приходит ко мне в палату подполковник и говорит:

— Вот что, Леонов, этот дурак не отдаёт тебя мне. Сделаем так: послезавтра вечером я своих «добровольцев» увожу со станции товарным поездом. Ольга Ивановна тебя вечером выпишет из лазарета, и ты сразу же беги к нам, твои будущие кореша уже будут ждать тебя прямо в товарном вагоне-теплушке, я их предупрежу, и эти боевые урки тебя спрячут, тем более, ты для них авторитет — на фронте уже побывал. Я им о тебе уже всё рассказал.

Вот так и сбежал я из Ивдельского лагеря. Привезли нас в Астрахань и сформировали пополнение штрафников, прибыли мы на фронт. Так началась моя новая фронтовая жизнь. Что было, лучше уж и не говорить, не дай Бог, никому! Сколько наших штрафников полегло — и не сосчитать. Но и немцы нас ужасно боялись. Так провоевал я полтора года. Диво дивное: ни разу даже не ранило, а уж в каких только переделках не бывал. Уж сколько новых «добровольцев» пришло, а я всё живой. Меня даже командовать взводом поставили.

В 1944 году ранило меня под Могилёвом. Так осколками рвануло ногу и плечо, думал — всё, конец. Да нет, видать, в рубашке родился, отлежался в госпитале, ничего, обошлось, и нога цела, и плечо зажило, шрам только вот остался, да к непогоде сильно нога ноет, вот и парюсь, хорошо помогает.

Николай Алексеевич замолчал. Видно, давно ему хотелось рассказать кому-нибудь о своих невзгодах, да вроде о штрафбате неудобно распространяться…

— Ну а дальше что было, Николай Алексеевич? — спрашиваю его.

— Потом вернули мне звание, уже не кубики, а две звёздочки на погонах, спросили, где воевать желаю, я ответил, что в танковых войсках. Вот так и доехал до Берлина. Два раза подбивали мой танк, один раз горел, но вот уцелел, как видите. Месяца через три после победы нашу часть направили в Фогтланд, в город Плауэн. Там у немцев танковый завод подземный был, «тигры» производил. Вот уже оттуда меня и демобилизовали. Приехал в родные места, женился, работал, так вся жизнь и прошла. Сейчас бобылём живу, на пенсии. Теперь хоть ты знаешь, почему я как начал войну лейтенантом, так и закончил её в этом же звании. И в запасе всю жизнь был лейтенантом.

Мы помолчали.

К нашей скамеечке подошли две женщины с детскими колясками. Они присели и стали о чём-то говорить, покачивая свои коляски. Изредка ребятишки что-то бормотали, матери давали им погремушку или соску, и они замолкали.

Николай Алексеевич смотрел на коляски. Лицо его осветилось радостью.

— Вот растёт смена. Не дай Бог им испытать, что нам пережить пришлось.

Мы попрощались и медленно пошли: он на станцию, а я к своему дому.

Я шёл по аллее между вечнозелёными стройными туями, осеннее солнце ласково грело лицо, после бани было свежо, легко дышалось. Да, думал я, судьба словно испытывает русских людей на прочность, а наш народ всё одолевает, одолеет, видно, и все будущие невзгоды.

ОЧЕРК И ПУБЛИЦИСТИКА

Александр Казинцев

МЕНЕДЖЕР ДИКОГО ПОЛЯ

Часть III

ТАКТИКА НАБЕГА

Изгонщики

Распяленные мундштуками, хватающие воздух рты. Выгнутые, со вздувшимися жилами шеи. Вытянутые в струнку, «звенящие», как говорят лошадники, корпуса. Разноцветные жокеи, ставящие скакунов на повод, собирающие их, чтобы мощным махом послать вперед.

3 июля 2004 года. Московский ипподром. Скачки на Кубок президента.

Корреспондент светской хроники взахлеб расписывает новую для постсоветской России затею. «В VIP-зоне было весело. Господа поедали фрукты и фланировали между столами. Разносили маленькие угощения — сыр, обернутый перцем, мусс из авокадо с икрой и тарталетки» («Известия», 5.07.2004).