Читаем Народная Русь полностью

«Расплачется младый юноша, сын (царский) Асафий царевич, перед матерью пустынею стоя», — заводят-запевают убогие певцы калики перехожие свой бесхитростный сказ-стих и переходят к царевичеву «плачу», поражающему современного читателя-слушателя своею проникновенной красотою. «Ты, мать моя пустыня, прекрасная, лесовая!» — льется-разливается он, западая в глубину чуткой души: — «Ты пусти мене, мати, к тебе Богу помолиться, со премногими грехами, с многозорными делами! Восприми мене, пустыня, яко матерь своего чада, на белыя руци! Научи мене, пустыня, волю Божшо творити! Избави мене, пустыня, огня — вечные муки! Возведи мене, пустыня, в небесное царство! А я буду в тебе жити, на тебе работати, Божью волю творити, земляны поклоны справляти… Прими мене, пустыня, любезная моя мати, от юности прелестныя, от своего вольнаго царства, от своей белокаменной палаты, от своей казны золотыя! Прекрасная ты пустыня, любезная мати!» В другом, несколько отзывающемся примесью книжности, но все же в достаточной степени обвеянном духом народности, разнопеве царевич молит пустыню принять его «в тихость свою безмолвную, в палату леса вольную». Умиляясь с каждым словом все более, он восклицает: «Любимая моя мати! Всегда тебе хощу знати, усты и сердцем целуючи, в день и в нощи милуючи!..» Выслушала мать-пустыня, одухотворенная сказателями, являющимися плотью от плоти, костью от кости народной Руси, — отвечает она «архангельским гласом» на плач царе-вичев: — «А ты, младый юнош, Асафей царевич. А и где ж тебе в мене жити и на мене работати, Божью волю творити, земляные поклоны сполняти?». Не верит она в возможность расстаться с благами бытия земного и променять все царское великолепие на одну ее «тишину безмолвную, лесовольную». Не скрывает от «младаго юноша» и того, что ожидает его в ее зеленых кущах. «В мене, в матери-пустыне», — говорит она: «жить тебе будет моркотно (тяжко), есть (будешь) гнилую колоду, пить болотную воду, носить черную ризу. В мене, во пустыне, всякия нужды восприяти, терпя потерпети, трудом потрудитись, постом попоститись. В мене, во пустыне, негде разгулятись, не с кем слова молвить!» Не устрашился воспылавший желанием подвижничества царевич: отозвался радостью в его юном сердце архангельский глас пустыни. «А расплачется младый юнош», — продолжает сказ: «расплачется Асафей царевич, перед матерью-пустынею стоя: — Не стращай мене, мати, ты великими страстями! Я могу в тебе жити, на тебе работати, земные поклоны справляти, Божью волю творити! Мне гнилая колода паче сытнаго хлеба; мне болотная вода паче сладкова меду («гнилая колода слаще царскаго яства, то мне райская пища; болотная водица — лучше царскаго пойла, то мне тихия прохлады» — по иному разносказу); а мне черная риза паче светлаго платья!» В этих словах отразилось умиленное стихийное сердце народа-сказателя, говорящее устами индийского царевича, любезного своим подвигом русскому духу, взыскующему тихого града небесного на суетной земле. На ответ «младаго юноша» — новая отповедь печалующейся, на его юность глядючи, матери-пустыни: «Ох ты, младый юнош, сын Асафей царевич! Да жаль тебе будет отца с матерью покинуть! Да жаль тебе будет своих вороных коней! Да жаль тебе будет верныя слуги! Да жаль тебе будет своего злата и серебра! Да жаль тебе будет всего своего прохладу! Да жаль тебе будет свои сладкие напитки; да жаль тебе будет свои белы каменны палаты!» Но и это не могло поколебать решения, принятого царевичем. Снова плачет он, перед матерью-пустыней стоя: «Не стращай мене, мати, ты великими страстями! Да не жаль-то мне будет отца с матерью покинуть; да не жаль-то мне будет своих вороных коней; я на вороных коней не могу на их зрети: словно лютые звери! Да не жаль-то мне будет свои верныя слуги; я на верныя слуги не могу на их зрети, словно лютые змеи! Да не жаль-то мне будет своего злата и серебра, я на злато и серебро не могу на него зрети — на сыпучие черви! Да не жаль-то мне будет всего своего прохладу, свои сладкие напитки; да не жаль-то мне будет свои белокаменны палаты!» Отрекся царевич ото всех благ, связанных с мирской жизнью, — все ему опостылело, нет ничего заветного — на чем мог бы остановиться с сожалением его мысленный взор — там, за гранью прекрасной, манящей его тоскующее о подвиге сердце, пустыни. Но она, ставшая для него «любезной матерью», все еще не теряет надежды отговорить его от прощания с миром утех и наслаждений, словно созданных для его — царевичевой — красоты: — «А ты есь младый юнош, сын Асафей царевич!» — снова возглашает она архангельским голосом: «Придет теплое лето, розольются усе реки по мхам, по болотам, оденется всякое древо: ты с мене, пустыни, выйдешь, мене, матерью, покинешь!» («Придет мать весна красна, лузья-болоты разольются, древа листами оденутся и запоют птицы райски архангельскими голосами, а ты из пустыни вон изыдешь, меня, мать прекрасную, покинешь!» — по иному разносказу.) Но с еще большей ревностью к пустынножительству держит свое ответное слово на это предвещание царевич-юноша: «Не стращай мене, мати, ты великими страстями!» — повторяет он, заливаясь слезами радости от предвкушаемого блаженного слияния с пустынею: — «Придет теплое лето, разольются усе реки, по мхам по болотам, оденется увсякое древо, — отрощу я свой волос по могучия плечи, отпущу свою бороду по белыя груди. Я не дам своим очам от себе далече зрети; я не дам своим ушам от себе далече слушать!» Но и на это есть еще возражение у жалеющей юного подвижника матери-пустыни: — «А ты есь младый юнош, сын Асафей царевич!» — восклицает она, теряя последнюю надежду отговорить царевича: — «А в мене, во пустыни, разгуляться тебе негде; а в мене, во пустыни, забавлять тебе некому; а в мене, во пустыни, утешать тебе некому!» Последним рыданием мятущегося духа отвечает «младый юнош, сын Асафей царевич, перед матерью-пустынею стоя». И от первого до последнего слова дышит ярким радостным чувством этот полный проникновенного одушевления ответ: