Читаем Нам идти дальше полностью

Вернувшись домой, он прошел прямо к своему письменному столу и до обеда работал с большим напряжением. Был молчалив, и за обедом Надежда Константиновна ни о чем не спрашивала; чувствовала, в чем дело, и хмурилась.

После обеда Владимир Ильич опять собрался уходить. На квартире у Засулич предстояло совещание соредакторов «Искры» по очередным делам. Надежда Константиновна отказалась туда пойти под предлогом, что у нее много хлопот с поступившей за последние дни почтой.

— Уйма головоломной расшифровки! А я еще не все ключи хорошо освоила.

Часов в десять вечера Владимир Ильич явился домой еще более молчаливый, чем утром. На улице голубел чудесный прохладный вечер, а в комнате из-за плотно занавешенных портьер было душно. Надежда Константиновна сидела при зажженной лампе у стола и разбирала письма.

В почте было новое письмо от Лепешинского. Его кличка была «Лапоть». И еще: «2А ЗБ». Письмо уже было расшифровано, и, прочитав его, Владимир Ильич долго ходил в задумчивости из угла в угол, иногда останавливался у лампы, возле которой работала Надежда Константиновна, и снова пробегал глазами по строкам письма Лаптя.

«У нас пока все те же споры между статистиками, — сообщал Пантелеймон Николаевич, и Владимир Ильич ясно видел перед собой его самого, слышал его басовитый, рокочущий голос. — Но есть и новое. Раскалываемся, вот что интересно! Делимся на искровцев и прочих».

— «Раскалываемся… Раскалываемся», — повторял про себя Владимир Ильич. — Наш милый женевский «брат» сам же написал про «гору» и «жиронду», а то, что у нас в русской жизни происходит, в каждодневной практике, — этого видеть не хочет. Обещал почту посмотреть, хотел «проникнуться» нашими новостями, как он мне сам писал, а не торопится. Да… Мне этого не понять!»

В своих письмах в Мюнхен из Цюриха Аксельрод ради конспирации называл Плеханова «братом». Услышав слова о «брате», Надежда Константиновна внутренне напряглась.

Владимир Ильич опять зашагал по комнате.

— А знаешь, Надя, — вдруг сказал он, — впечатление у меня такое, что камень за пазухой он все-таки держит. Но что тут делать? Было бы хорошо, если бы все ограничилось этим.

— То есть? — озадаченно подняла голову Надежда Константиновна. — Как тебя понимать?

— Видишь ли, Надя, на его генеральство и прочие недостатки я смотрел бы сквозь пальцы, хотя и личные качества важны в политике. К сожалению, нет людей без недостатков, все грешны. Но когда речь заходит о больших вопросах теории или политической злобы дня, тут не избежишь самой острой борьбы.

Надежда Константиновна не спускала настороженных глаз с Владимира Ильича.

— Ну? А почему ты сейчас об этом заговорил?

— Потому, что дело идет к этому. По мере того как дело «Искры» разрастается, неизбежно встают большие вопросы нашего искровского движения. Я тебе рассказывал: предстоит начать разработку программы, устава партии, ее тактики и стратегии. И тут возможна большая катавасия.

Надежда Константиновна прикусила губу; так серьезно было все то, о чем он сейчас говорил. Он предвидел возможность серьезных расхождений и острых схваток в собственном лагере.

— Тебя заботит сам Плеханов? Кстати, он что-нибудь сказал о твоей статье для четвертого номера?

— Сказал и не сказал. Впечатление такое, будто он умышленно обходит главное. И дело вовсе не в моей статье. Он не хочет видеть того, что происходит в России. к вестям о майских событиях отнесся настороженно, но ничего не сказал и нам не дал сказать, сразу перевел разговор на другое. И мне кажется, что вера в свой непререкаемый авторитет может увести его далеко. Самое страшное, что бывает с политиком, который берется решать судьбу масс, — отвернуться от жизни. А судьба нашей партии и есть судьба миллионов. Тут главное — видеть жизнь!..

И, тяжело вздохнув, Владимир Ильич добавил:

— Расхождения могут быть, и они есть, конечно, и внутри нашей редакции. Но расхождение между нами в этом — в отношении к живой жизни — я считаю самым серьезным и опасным.

Надежда Константиновна уже не могла усидеть на месте.

— Володя, — сказала она со сдерживаемым волнением, — я только сейчас начинаю понимать во всей глубине, как нелегко тебе тут было этот год. Но ведь всякий, кто имеет глаза, видит: ты делаешь все, чтобы Георгий Валентинович и все другие больше втягивались в эту живую жизнь. И особенно стараешься ради него, ради Плеханова. Ты сам приехал к нему в Корсье, позвал в «Искру», в живое дело, самое живое для нас всех. А как он себя повел? Сейчас ты продолжаешь тянуть его в «Искру», тоже не жалея усилий. А он опять… Но это уж не твоя вина, в конце концов. Твоя совесть совершенно чиста.

Владимир Ильич тихо проговорил:

— Все так, Надюша, но Плеханов — блестящий ум. И я хочу, чтобы он служил нашему общему делу.

17

Несколько дней пробыл Плеханов в Мюнхене.

Мартову, видевшему его впервые, Георгий Валентинович как личность не понравился. Смущенно признавшись в этом Владимиру Ильичу, Мартов сказал, по обыкновению, часто покашливая: