Читаем Нахимов полностью

Теперь Нахимову предстояло увидеть эту картину воочию, сличить карту с местностью. Реальность оказалась много хуже поэтического описания: «Место очень дурное, климат нехороший, жестокие ветры и дожди беспрестанные». Да еще и продовольствия оказалось мало. «…ничего нельзя почти достать, а ежели что и случится, то за самую дорогую цену. Свежей пищи нельзя иметь, кроме рыбы, да и той зимою очень мало», — описывал он свои впечатления в письме Михаилу Рейнеке. Только в одном он мог согласиться с Лисянским: «Взорам нашим повсюду являлись леса, которыми покрыты все берега. Сколько мне ни случалось встречать необитаемых мест, но они никоим образом не могут сравниться с этими своей дикостью и пустотой». Нахимов делает неутешительный вывод: «зимовать тут очень дурно».

Лазарев после встречи с главным правителем колоний Российско-Американской компании капитан-лейтенантом Матвеем Ивановичем Муравьевым выяснил, что во всей Калифорнии случился неурожай пшеницы, так что насушить сухарей для фрегата и шлюпа на обратный путь не из чего. Поэтому было принято решение идти в Сан-Франциско.

Но перед выходом из порта команде пришлось основательно поработать, и задали эту работу… крысы. За время перехода их развелось столько, что провизии уже не хватало, и они принялись грызть всё, что попадалось: паруса, канаты, кожаные вещи, прогрызли даже деревянную бочку с ромом — весь вытек (а может, они и выпили). Пришлось матросам выгружать всё имущество с фрегата на берег и окуривать трюмы каменным углем и сушеной морской капустой.

Во время работы офицеры и команда три недели жили на берегу. Тут-то и случились события, о которых по вполне понятным причинам ни в докладе Лазарева, ни в письме Нахимова не говорится. И только Завалишин в мемуарах подробно описал происшествие.

Дело было в старшем лейтенанте Иване Кадьяне. Он собирался с Лазаревым еще в первую кругосветку, однако места для него тогда не нашлось, и Лазарев опрометчиво пообещал (о чем впоследствии не раз жалел) взять его в следующую экспедицию. Когда настало время формировать команду, Кадьян напомнил о себе, и Лазареву ничего не оставалось, как сдержать слово.

Всех офицеров Лазарев отбирал сам, его требования были просты: отличное знание дела и любовь к морю. Исключение составляли лишь те, кого пришлось взять по протекции, однако среди них тоже оказались прекрасные моряки, например будущий адмирал Путятин. А вот с Кадьяном вышла промашка. В походе выяснилось, что офицер он никудышный, с командой обращается жестоко, оскорбляет матросов по любому поводу, а чаще и без повода. Обнаружилась в нем и еще одна не то чтобы редкая, но неприятная особенность — он любил пожить на дармовщину, за счет подчиненных. Среди матросов было немало людей мастеровитых, в свободное от вахты время они столярничали, слесарничали, шили сапоги, платье. Офицеры делали заказы, причем всегда старались заплатить больше, чем на берегу, так что к окончанию похода наиболее экономные матросы скапливали небольшой капиталец. А Кадьян требовал исполнять его заказы бесплатно. Отказать ему нижние чины не смели — он отвечал за работу всей команды, и вскоре его злоба, жестокость и корысть стали вызывать у матросов настоящую ненависть.

Впервые неповиновение случилось на Тасмании, но в тот раз удалось всё уладить: после переговоров матросы сами выдали зачинщиков, тех посадили под арест, а впоследствии помиловали. В Америке команда три недели жила на берегу, нижних чинов разместили в домах по несколько человек, и чувствовали они себя гораздо свободнее, чем на корабле. К тому же матросы знали, что иной силы, кроме них, на побережье нет. Немногочисленные служащие торговой компании сами были готовы в случае бунта к ним присоединиться, среди них встречалось немало людей отчаянных — иные в те края и не попадали. Так что на сей раз команда на переговоры не пошла и была непреклонна в своем требовании: удалить Кадьяна с корабля. И Лазареву ничего не оставалось, как перевести Кадьяна под предлогом его нездоровья на «Ладогу», которая вместе со шлюпом «Аполлон» возвращалась в Россию, тогда как фрегат остался охранять берега Русской Америки до прихода смены.

О бунте команды Лазарев, конечно же, в рапорте начальству ничего не написал — началось бы дознание, суд, который мог бы закончиться для матросов каторгой, для офицеров разжалованием. В письме другу Нахимов лишь коротко сообщил о переводе Кадьяна: «У нас очень мало сухарей, и для того мы, снявшись 14 ноября, перешли в Калифорнию, пришли 30 ноября, здесь будем покупать пшеницу, а в Ситке сухари печь. Стоим в порте Франциске, широта 37 N, долгота 239°O, откуда я и пишу теперь к тебе. У нас большие перемены: Иван Иванович (Кадьян. — Н. П.) идет на „Ладоге“, а к нам вместо него поступает Никольской, Завалишина по высочайшему повелению потребовали в Петербург»[82].

Не упомянул Нахимов в письме и о происшествии, случившемся с ним самим во время перехода в Калифорнию.