Читаем Надежда полностью

— Зашевелился гадючник! Что вы тычете мне в нос свои заслуги? Нам осталось нимбы разглядеть над вашими головами и одеть вам белые одежды святых? — побагровев, с надсадным криком злобно и презрительно вставил желчную фразочку низкий и неожиданно залился тонким, противным смешком.

Знать, сам был необычайно доволен придуманной репликой.

— Машины расхлябанные, половина шоферов — пьяные за рулем. На работу нас везут, а с работы — пешком. Да еще шутят: «Голодная коняга мимо дома не пройдет», — не унимались пятиклассники, еще надеясь на понимание.

— В прошлом году прислали городских старшеклассников на уборку картошки, а они на грядках собирались группами и на гитарах играли. Учителя попросили нас помочь им. Мы помогали только тем, кто старался, но не мог вровень с нами работать. Так лодыри крупную картошку сверху собирали, а ту, что помельче, ногами землей присыпали. А на следующий день нам после них еще раз на поле выйти пришлось, чтобы выбрать оставленную картошку. Нам совесть не позволила бросить ее в поле. Жалко труд тех, кто сажал, полол и окучивал. Мы никогда не отказываемся, если бригадиры ездят по улицам и уговаривают помочь колхозу.

Мы гордимся своей школьной производственной бригадой. Она одна из лучших в области. Колхоз благодаря нам выполняет все пункты государственного плана по овощам. Мы хотим гордиться своим колхозом и не желаем, чтобы он был отстающим. Работать не зазорно. Когда претензии честные, мы прислушиваемся, — громко и четко сформулировал свою мысль комсорг девятого класса. — А ребята из станционной школы вообще никогда в поле не работают. И практика у них всего две недели на заводе. Мы тоже хотим заводские специальности получить, не отказываясь от колхозной практики, а нам не позволяют. У нас каждый год одно и то же: зимой навоз возим, за телятами и поросятами ухаживаем, летом на огороде, на свекле и току работаем...

Иссякали последние аргументы. А решение нашего вопроса не сдвигалось с мертвой точки. Продолжать нам работу или нет?

Высокий начальник даже не вникал в наши слова. Насколько я правильно поняла, его интересовало одно — для сохранения собственного авторитета любым способом добиться выполнения своих требований. Из-за этого разгорался весь сыр-бор. И справедливость тут ни при чем.

Низкий мужчина несколько раз прерывал оратора, но он, терпеливо выслушав взрослого, настаивал на своем, продолжая с мужеством обреченного говорить о наболевшем.

— ...Эти «городские» со станции всю страну объехали по пионерским путевкам. Москву, Ленинград, Киев, Сочи видели. Нас же дальше соседнего города никуда не возили. У всех детей должны быть равные права и обязанности, а мы как неродные, как рабы. Помогите нам, — с надеждой в голосе закончил свою речь семиклассник.

Толстяк будто ждал, когда мальчишка допустит оплошность. Он давно пытался найти лазейку для удара. И понес, не запрягая! Кричал, что мы не достойны называться пионерами, что поведение у нас аморальное... Он резко и громко провозглашал свои сокрушающие лозунги. Глаза его сверкали заносчиво, победно и гордо. Сначала мы еще понимали, о чем он говорил, но скоро его слова слились в одну густую липкую массу, потом свернулись в твердые шарики, которые просто отскакивали от нашего сознания.

«Издавна замечено, что в устах начальников и банальности звучат весомо и значимо, — услышала я позади себя чей-то шутливый тихий шепот. — Дикий диссонанс между желаниями и возможностями. Я не чувствую страха. Просто пришло осознание неправильного устройства мира. Мир не идеален, он полосат как зебра. И черные полосы не мы пропахиваем...»

— ...Ничегошеньки себе! Демагог. Как разошелся! Наше дело скверное. Безнадега спорить с начальником. Надо уступать. Иначе он не забудет о позоре своего поражения, выждет удобный случай и отомстит учителям... — это опасливо шептал кто-то из старшеклассников.

Начальника никто не прерывал. Боялись вызвать новый шквал слов. Мы устали стоять и сели в пыльную придорожную траву.

— Будем голосовать, — долетели до меня слова высокого гостя. — Кто «за» — идите налево, кто «против» — направо.

Интересная получилась картина: основная масса школьников оказалась справа, учителя — слева, а мы, дети учителей, — между ними.

Завуч в немой надежде взглянул на меня. Я вспыхнула и оглянулась на ребят. «Свихнулся, что ли? Я рохля, затюканная мамашей, но ребят никогда не предавала», — разозлилась я, вмиг увяла как капустный лист и опустила померкшие от обиды глаза.

— Вы «штрейкбрехеры»? Кто задает тон вашей компании? — спросил невысокий и оглядел нас с удивлением, смешанным с легким презрением.