Читаем Надежда полностью

— Суетная ты больно. Ноги посечешь. Степенность при косьбе нужна.

А отец в шутку отправил меня на полеглый клевер. Уродился он мне по пояс и к тому же горохом да викой перевитый. Я махнула косой, а вытащить из-под клевера не могу. Ее будто плитой привалило, будто держал ее кто-то неведомый сильный и упрямый.

— Эх ты, косарь! Штаны редки мужскую работу выполнять, — дразнил меня отец.

Я огрызнулась:

— Учиться надо на хорошей траве. На математике тоже сначала легкую задачку дают, а потом уже сложную...

А сегодня он сам предложил косить. Грыжа его беспокоила.

Осенью из-за болезни он нам с братом впервые поручил перепахать огород. Я лемех плуга в землю воткнула и что есть силы вглубь давлю. Лошадь рвется вперед, а с места никак не сойдет. Дядя Петя хохотал тогда:

— Ты гляди! Одни мослы, а с конем тягается! Бедняга, никак не пересилит тебя. Слабже вожжи держи. Конь должен пахать, а ты только управлять.

А сосед шутил:

— Дай мне хоть лошадь кнутом погонять, а то за что же я чарочку на грудь принимать буду?

— Ну и девка! Умора! А вообще-то молодец! Упорная, всего добиваешься. Только откормить тебя надо. Кто ж такие мослы замуж возьмет? — продолжал посмеиваться надо мной сосед.

— Рано мне замуж, — недовольно бурчала я и краснела.

Но на шутки не обижалась.

Пахать научилась быстро. Конечно, первые борозды пьяно виляли, а потом ничего, выровнялись... Правда, в конце огорода кусты мешали. Ничего! Поднимала плуг, обносила куст, и лошадь мимо обводила, чтоб не поранить растения...

Косить сегодня мне долго не пришлось. Кому-то надо было траву на машину грузить. Она влажная, тяжелая. Я беру на вилы небольшие ровные слои. Из опыта знаю: так разумнее. Тяжело поднимать, — быстрее уставать. Таскаю траву, а за спиной отрывистые равномерные звуки: шорк, шорк, — перемежаются со звонким металлическим скрежетом косы о точильный камень. Слышу шорох скошенной травы, обнажающей землю и падающей извилистыми рядами, чувствую мощный запах свежего разнотравья и цветов.

В обед долго не засиживались. Не каждый день грузовик дают. Надо его на максимум использовать. Работали молча, дружно, споро. Дождик дважды срывался. Слегка землю взбрызнул. Как у нас принято говорить: «Даже пыль не прибил и духоты не убавил». Как-то быстро опустился вечер. Уже в темноте привязывали длинное бревно, прижимающее траву, чтобы в дороге не раструсилась и потерь не было. Я удобно разместилась в уютной пахучей ложбинке и укрылась дерюжкой. Лесом едем медленно. Колея глубокая, расхлябанная, изрытая рытвинами. Разворотили, взмесили дорогу машины в дождь, а теперь она покрылась огромными засохшими струпьями. Яркие лучи фар вырывают из ночи отдельные хаты, пересчитывают стволы деревьев. Вдруг впереди машины замелькал заяц. Он бежал строго по линии света.

— Сворачивай, дурашка, — крикнул шофер, высунувшись из кабины, и притушил свет.

Когда фары вновь осветили дорогу, зайца уже не было.

— Бестолковые. В полосе света могут долго скакать. Под колеса часто попадают, — пояснил мне шофер.

А утром бабушка разахалась:

— Чудо, какая мягкая трава, сама бы ела, а корова отказывается от нее. То ли запах у нее особый, то ли несъедобная она? Рогозу с болота жует, бурьян с выгона тоже, а от этой прелести морду воротит.

Пришлось отцу отвозить траву в колхоз на подстилку скоту, а себе другой участок выпрашивать. Мать обиженно возмущалась: «А я все удивлялась, отчего это местные не забрали пайку себе? Ничего просто так не бывает!»

Выкосили мы новый участок, высушили, в копны сложили и уже вывозить собрались, да зарядили дожди. Бабушка за эту неделю вся «истекалась», как наседка. Не зря говорят: «Сельский человек погодой живет». Но лето опять заулыбалось. Мы подсушило сено и благополучно перевезли домой. Пока я затаскивала в сарай первую копну, Коля с отцом поехали за другой.

— Детонька, давай я буду носить сено, а ты утрамбовывай, — попросила бабушка.

— Вы же тяжелая и лучше приминаете, — удивилась я.

— Задыхаюсь я в сарае, трудно мне скакать. Годы не те, — вздохнула она.

Не любила я «тонуть» в сене, колоться о жесткий бурьян и ветки, но ведь бабушка попросила.

Наконец я выбралась из сарая вся серая от пыли и легла на пороге. Руки, ноги и лицо в кровавых царапинах. Тело горит. Надышаться не могу. Во всем теле тяжелая усталость. Бабушка, разминая руки, присела рядом с миской груш.

— Откуда груши? — удивилась я.

— Заранее нарвала, знаю, как приятно рот промочить после душного сарая.

— Зачем вы с больными ногами на грушу лазили? Я бы сама.

— После двух возов сена на грушу не влезешь.

— И то правда, — устало улыбнулась я и прижалась к ее плечу.

Что может быть ближе бабушки усталой!

— Ляг на раскладушку. Через час наши мужчины опять с сеном приедут.

— Только на этот раз я таскать буду, а Коля пусть трамбует, — заявила я.