Читаем Начинается ночь полностью

Питеру так не казалось. Мать бывала резкой и раздражительной, часто выходила из себя, но Питер чувствовал, что "вот так" ей была не жизнь как таковая, а определенные стороны этой жизни: дети, не желавшие помогать ей по дому, разгильдяй-почтальон, налоги, политики, все без исключения ее знакомые, цены практически на все.

— С чего ты взял?

Мэтью вздыхает. Он придумал себе такой долгий шелестящий звук, похожий на нежное посвистывание деревянной дудочки.

— Она завязла тут.

— Угу.

Мы все тут "завязли", разве нет?

— Она еще красивая женщина. Ей тут нечего ловить. Она как мадам Бовари.

— Серьезно?

Питер понятия не имел, кто такая мадам Бовари, но почему-то представил себе гадалку с нехорошей репутацией — вероятно, он перепутал ее с мадам Дефарж.

— Как тебе кажется, ты мог бы с ней поговорить о ее прическе? Меня она слушать не станет.

— Нет. Я не могу говорить с мамой о ее прическе.

— Как у тебя с Эмили?

— Что как?

— Брось.

— Она мне не нравится.

— Почему, — говорит Мэтью, — она симпатичная.

— Не мой тип.

— Ты еще слишком мал, чтобы иметь свой тип. Ты Эмили нравишься.

— Не нравлюсь.

— А если бы нравился, разве это было бы так уж плохо? Ты недооцениваешь собственную привлекательность.

— Заткнись.

— Можно я сообщу тебе один секрет, касающийся девочек?

— Нельзя.

— Они ценят доброе отношение. Ты даже не представляешь, насколько далеко можно зайти с большинством из них, если просто подойти и сказать: "по-моему, ты классная" или "по-моему, ты красивая"! Потому что они все боятся, что это не так.

— А ты-то откуда знаешь?

— У меня есть свои источники.

— Ясно. Это тебе Джоанна сказала?

— Мм… Да, Джоанна.

Джоанна Хёрст… Луч солнца в северных тучах.

Более недостижимый объект нельзя было себе и представить — идеально сложенная, грациозная и умопомрачительно скромная; у нее была длинная серая, стального оттенка челка, которая то и дело падала ей на глаза, и она красивым движением ее откидывала. Слушая других, она обычно наклоняла голову, словно понимая, что ее красота — широко посаженные глаза, пухлые губы, вообще, все это исходящее от нее сливочное свечение — должна быть слегка задрапирована, как бы притушена, чтобы оставить другим хоть какой-то шанс. Она начала встречаться с мальчиком из выпускного класса, таким популярным, спортивным и талантливым буквально во всем, что ему даже не требовалось быть жестоким; их союз приветствовали примерно так же, как приветствовали бы помолвку наследного принца с юной принцессой из какой-нибудь могущественной богатой страны с неочевидными политическими устоями. Джоанна никак не могла бы оказаться в одной лиге с Питером, даже будь она на три года моложе. И незанята.

И тем не менее. И все-таки. Она — лучший друг Мэтью, и, конечно, представься ей такая возможность, она, вероятно, и в Питере обнаружила бы какие-нибудь черты, привлекшие ее в его брате. Не говоря уже о том, что парень, с которым она встречалась, наверняка должен был казаться ей пресным (чего стоит одно только смехотворное имя Бентон) и чересчур предсказуемым. Типичный смазливый герой местного масштаба, который никогда не бывает первым. У него нет воли. В любом кино он всегда проигрывает тому, кто, может быть, и не настолько хорош собой, но зато тоньше, глубже, умнее… Короче говоря, ну да, кому-то вроде Питера…

— Ты любишь Джоанну? — спрашивает он Мэтью.

— Нет.

— А, по-твоему, она любит Бентона?

— Она не уверена. А значит, не любит.

У Питера с языка готовы сорваться невозможные, не-выговариваемые вопросы. Неужели ты думаешь, что… Неужели тебе кажется, что есть хоть какой-то шанс…

Но он ни о чем не спрашивает. Было бы слишком невыносимо услышать "нет". В свои двенадцать лет он уже свыкся с мыслью, что лучшее — не для него, что он один из тех, кому на роду написано довольствоваться тем, что не забрали воины и мародеры.

Питер не преследует объект своих мечтаний. В течение следующих трех лет он просто старается оказаться дома, когда Джоанна к ним заходит, что случается, впрочем, довольно редко (увы, братья давно поняли, что их гости не рвутся засиживаться у них подолгу — поесть нечего, а мать, похоже, всерьез опасается, что, стоит потерять бдительность, кто-нибудь обязательно что-нибудь свистнет). Питер всегда дома и одет как можно тщательнее. Однажды он сообщил Эмили Доусон, что она красивая, а через несколько дней, сидя рядом с ней на стадионе, начал лапать ее под скамейкой, после чего она никогда больше с ним не разговаривала. Время от времени он держался подчеркнуто обольстительно в присутствии Мэтью в надежде, что Мэтью передаст Джоанне что-нибудь вроде: "Знаешь, а мой брат-то уже о-го-го, все чувствует…"