– Геринг сказал: «Это хорошо, что Лей мертв. Я очень опасался за его поведение на суде. Лей всегда был таким рассеянным и выступал с какими-то напыщенными речами… Не сомневаюсь, что и на допросах он выставлял себя на посмешище. Так что я не удивлен его самоубийством. В нормальных условиях он спился бы до смерти». Вот, собственно, все. Действительно ничего героического.

– Когда начнется суд, вы еще увидите, как они относятся друг к другу, – заключил полковник Эндрюс. – Они ненавидят и презирают друг друга, готовы перегрызть друг другу глотки.

Пока полковник Эндрюс отбивался от наседавших на него журналистов, мистер Смит разбирал в пустой камере Лея оставшиеся от него бумаги. За этим занятием его застал доктор Джилберт.

– Вы меня искали?

– Да, проходите, доктор. Может, вы поможете разобраться мне в этой чертовщине, которая осталась от нашего героя-самоубийцы… Вы же хорошо знаете немецкий.

– А что случилось?

– Что вы знаете о его жене – Инге Лей?

– Совсем немного. Это была очень красивая женщина, которую Лей довел до отчаяния своим беспутством и бесстыдством. Она кончила жизнь самоубийством несколько лет назад еще во время войны…

– Все верно. Тогда как вы объясните это, доктор?

– Что именно?

– Письмо, которое я нашел в бумагах Лея… Вот почитайте. Может, я с моим немецким что-то неправильно понял?

Джилберт стал читать, тут же переводя текст на английский:

– Моя дорогая Инга, получив весть от тебя, я буквально проглотил ее… Ты права, предупреждая, что меня заманивают в ловушку… Я даже не мог надеяться, что ты ждешь меня, что ты простишь меня… Теперь я знаю, что должен делать…

Джилберт изумленно посмотрел на Смита.

– Что это?

Смит криво усмехнулся.

– Насколько я понимаю, это ответ на письмо от женщины, которая кончила жизнь самоубийством три года назад? У вас есть другое объяснение?

– Только одно – это письмо психически больного человека. Такие люди живут в своем особом мире, который они придумали. Они часто беседуют с теми, кого нет или кого вообще никогда не было. Лей действительно мог представить или внушить себе, что получил письмо от жены. Видимо, какой-то комплекс вины перед ней жил в нем всегда, а события вчерашнего дня, предъявление обвинения и крушение надежд избежать суда подстегнули процесс…

Мистер Смит спрятал письмо в папку.

– Что-то в этой истории мне не нравится… Не могу понять, что именно… Но самое главное, что этот прохвост улизнул от нас. Улизнул, так ничего и не сказав.

А в доме барона в это время слуга разливал по бокалам лучшее вино из того, что нашлось в винном погребе хозяина.

– Твое здоровье, мой мальчик! – сказал барон, поднимая бокал. – Блестящая операция! Написать письмо Лею от имени его покойной жены, которую он довел до самоубийства, и призвать его к себе на тот свет… Придумать такое! Я всегда знал, что ты способен на то, что дано не многим!

– Спасибо, господин барон. Ведь вы сами учили меня, прежде всего, тщательно готовиться к делу и искать неожиданные решения.

Постскриптум

Глава VIII

Избиение блудниц

На центральной трибуне нюрнбергского стадиона, где в дни съездов Национал-социалистической рабочей партии Германии собирались десятки тысяч людей, где проходили грандиозные парады и ночные факельные шествия, американские туристы с хохотом и ужимками пародировали фюрера и фотографировали друг друга, забираясь по очереди на место отведенное Гитлеру. На него указывала своим острием рассекавшая махину трибуны напополам широкая темно-синяя стрела.

– Хорошо быть американцем, – глядя на туристов, сказала Ирина. – В отличие от нас, русских, они умеют радоваться жизни.

– Просто они мало о ней знают, – заметил Ребров. – Во всяком случае, меньше нас.