Читаем На веки вечные полностью

– Ну, планы… Планов у нас всегда громадье. Важно, чтобы они были выполнимы.

– А во-вторых, если его взять на испуг, где гарантии, что он будет вести себя нужным образом на суде? – не сдавался Филин. – Выдержит ли он встречу со своими бывшими сослуживцами? Сможет ли там выступить против них? Выдержит ли он допрос с пристрастием, который ему устроят защитники? Ведь они постараются просто размазать его по трибуне. Объявят его предателем и трусом. Человеком, который изменил присяге, капитулировал, погубил солдат, которых ему доверила родина… Если он поплывет там, в Нюрнберге, впадет в истерику или раскаяние, дело будет непоправимо испорчено. Лучше уж тогда вообще его туда не везти.

– Думаешь, не выйдет уговорить его выступить в Нюрнберге?

– Да нет, почему… Надо только внушить ему, что от него очень многое зависит, пусть проникнется сознанием своей миссии.

Ребров, сидевший на переднем сиденье, кашлянул. Генералы посмотрели на него.

– Ольга Константиновна Чехова считает, что он пойдет на многое ради встречи с женой, – бесстрастно доложил Ребров. – Можно пообещать ему, что ее доставят в Нюрнберг. А потом разрешат приезжать к нему и в Советский Союз…

– Хорошо, мы учтем этот момент, – подумав, произнес Гресь. И заключил: – С Паулюсом будем работать дальше. И в направлении жены тоже. Но если он согласится, а мы решим, что он готов, возникнет другой вопрос – как доставить его в Нюрнберг в целости и сохранности? Все-таки американская зона оккупации, мы там гарантий дать не можем.

– Да, у американцев возникнут разные вопросы, если обратиться к ним напрямую, – согласился Филин. – И кто его знает, что им придет в голову? И кого они о прибытии Паулюса поставят в известность? Интересно, они про нашу с ним затею уже знают?

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно спросил Гресь.

– Утечку информации, – вздохнул Филин. – Как там агент Шпиц поживает? Не прорезался больше?

Гресь аж зубами скрипнул.

– Работает, сволочь!

– Если он каким-то образом пронюхает о наших планах и сообщит им про Паулюса, можем его просто не довезти…

– Вот и думай, как его в Нюрнберг доставить так, чтобы не прихлопнули, – отрезал Гресь. – Вам там виднее.

Самолет в Нюрнберг улетал рано утром, и Филин, которому, как всегда, не хотелось ехать в свою пустую квартиру, где им овладевала тяжелая и неодолимая тоска, решил ночевать на работе, в небольшой комнате отдыха рядом с кабинетом. Он уже собирался прилечь, когда в кабинет заглянул хмурый Ребров и, помявшись, сказал, что просит разрешить ему не возвращаться в Нюрнберг. Что готов к работе в любом другом месте, кроме Нюрнберга. Готов, если надо подать рапорт.

Филина это не удивило, мало того, он ждал такого разговора.

– И что ты собираешься делать? – резко спросил он. – Надеюсь, не запьешь? Не начнешь пропадать по грязным кабакам, опускаясь все ниже…

Ребров удивленно вскинул голову.

– Что ты на меня так смотришь? Не ты один рассказы Бунина читаешь.

Филин посмотрел на потухшего, обиженно нахохлившегося Реброва и подумал, что зря он так начал разговор – грубо получилось, бестактно. Ведь человек страдает, по-настоящему мучается… Он помолчал и уже совсем другим тоном продолжил.

– Не надо тебе этого делать, Денис, не надо. По многим причинам. Во-первых, мне тебя там заменить некем, а дела заворачиваются серьезные, можно сказать, решительный момент настает. А во-вторых, не могу я тебя тут оставить. Потому что тут с тобой может нехорошее случиться.

– Да не собираюсь я спиваться! – глухо буркнул Ребров.

– Я не об этом.

– А о чем?

– О том, что полковник Косачев отделался простым выговором, и уже приступил к работе – получил назначение здесь, в Москве – в следственную часть… Я знаю, что это за человек… Он предпримет все, чтобы отомстить тебе. А за одно и мне. Ну, я ладно… Но я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось! Не хочу и не допущу этого. Ты меня понял?

– Так точно.

– Ну вот, а теперь давай чай пить.

Утро было теплое, туманное. В саду, окружавшем коттедж, на Айхендорфштрассе, когда туман рассеивался и выглядывало солнце, уже чувствовалось приближение весны. Руденко пил чай на кухне, поглядывая в окно. Напротив сидела жена – Мария Федоровна. Она смотрела на мужа жалостливо, по-бабьи пригорюнившись. Время от времени супруга чуть заметно покачивала головой, обращаясь к каким-то своим тревожащим ее мыслям.

На кухню неслышно вошел вальяжный серый кот. Скосив на него глаза, Мария Федоровна с некоторой даже гордостью сказала: