Читаем На солнечной стороне полностью

И вот она запыхавшись перебегает дорогу, спешит к нему. Она и тогда еле дух переводила — всегда опаздывала. Правда, тогда не перекашивала на один бок ее стройную фигурку набитая сумка. Но солнце озаряет волосы, глаза, губы — как тогда…

— А ты все такая же, — глухим от волнения голосом произносит он.

Она не поняла, показалось, упрекает, стала оправдываться:

— За сахаром стояла… Разве это сложно, взвесить килограмм сахару, а продавщица…

Витаутас не позволил ей жаловаться, отобрал сумку, чего прежде никогда не делал, и посмотрел на нее теми же глазами, что и семнадцать лет назад.

— А ты все такая же. Вечно опаздываешь!

Дану испугал взволнованный голос мужа. В чем еще ее обвинят?

— Я же не одна в очереди, пойми. И в парфюмерном люди стояли, а надо было взять мыло, пасту…

Он отмахнулся от ее оправданий:

— Пойми меня, я так долго ждал…

И тут голос мужа словно обнял ее за плечи и повернул к себе — она всмотрелась в его лицо: какое же оно молодое, красивое, освещенное солнцем!

— А сколько я ждала тебя?

— Семнадцать лет!

Быстрый и послушный ответ тронул ее. Захотелось даже, чтобы он чуточку поворчал, как-никак за эти долгие годы успела она полюбить и его ворчание.

Они шагали рядом по солнечной стороне, и им казалось, что так, тоскуя друг о друге, идут они давным-давно, все семнадцать лет.

Я успел зачерпнуть из родника лишь полведра воды, как над степью пронесся истошный крик:

— Э-эй! Академик, морду набью-у-у!

Я замер. Прислушался. Вообще-то меня зовут Кемелем, но здесь прозвали «академиком». Так и есть: трактор на той стороне зловеще молчит. Тот, кто обещал набить мне морду, — это Абакир. Опять наорет на меня, изругает, а то и замахнется кулаком. Тракторов два, а я — один. И должен я доставлять для них на этой одноконной бричке и воду, и горючее, и смазку, и всякую всячину. Тракторы с каждым днем уходят все дальше и дальше от единственного на всю округу родника. Все дальше и дальше уходят они от нашего единственного на всем белом свете полевого стана, где хранится в цистерне горючее. Пробовали было перенести его, да куда там — он тоже привязан к воде. А такой вот Абакир знать ничего не хочет: «Морду набью за простой, да и только! Не затем я здесь ишачу, чтобы время терять из-за какого-то студентика-слюнтяя!»

А я и не студентик вовсе. Даже не пытался попасть в институт. Я сразу после школы приехал сюда, на Анархай. Когда нас отправляли, на собрании говорили, что мы, а значит, и я в том числе, «славные покорители целины, бесстрашные пионеры обновленных краев». Вот кто я был вначале. А теперь? Стыдно признаться: «академик». Так прозвал меня Абакир. Сам я виноват. Не умею скрывать свои мысли, размечтаюсь вслух, словно мальчишка, а люди потом смеются надо мной. Но если бы кто знал, что не столько я сам виноват в этом, сколько наш учитель истории Алдияров. Краевед! Понаслушался я нашего краеведа, а теперь вот расплачиваюсь…

Так и не наполнив бочку доверху, я выехал из ложбинки на дорогу. Собственно, и дороги-то тут никогда не было. Это я накатал ее своей бричкой.

Трактор стоит в конце огромного черного поля. А наверху — на кабине — Абакир. Потрясая в воздухе кулаками, он все еще поносит меня, ругается на чем свет стоит.

Я подстегнул лошадь. Вода в бочке выплескивается мне на спину, но я гоню вовсю.

Я сам напросился сюда. Никто меня не заставлял. Другие поехали в Казахстан, на настоящую целину, о которой в газетах пишут. А на Анархай я один подался. Здесь только первую весну работают, да и то всего два трактора. В прошлом году агроном Сорокин — он тут главный над всеми — испытывал на небольшом поле богарный ячмень. Говорят, неплохо уродился. Если и дальше так пойдет, то проблему кормов в Анархайской степи, может, удастся разрешить.

Но пока приходится действовать с оглядкой. Очень уж засушлив и зноен Анархай летом: даже каменные колючки — таш-тикен — и то, случается, сохнут на корню. Те колхозы, что пригоняют сюда с осени скот на зимовку, не решаются пока сеять, выжидают: поглядим, мол, что у других получится… Поэтому нас всего-то здесь по пальцам перечесть: два тракториста, два прицепщика, повариха, я — водовоз — и агроном Сорокин. Вот и вся армия покорителей целины. Вряд ли кто знает о нас, да и мы не ведаем, что творится на свете. Иногда только Сорокин привезет какую-нибудь новость. Он ездит верхом в соседнее урочище к чабанам, ругается оттуда по рации с начальством да сводки сообщает для отчетности.