Читаем На солнечной стороне полностью

И самому барабанщику, который в эту минуту стоял перед микрофоном в операторской, тоже было не совсем по себе. Его побледневшее от волнения лицо было серьезным и сосредоточенным, как в те времена, когда его барабан поднимал в атаку бойцов. Правда, сейчас вокруг него не свистели пули, не гудела турецкая картечь, не падали раненые, не раздавалось оглушительное «ура», но зато на столе перед ним лежало написанное крупными буквами сообщение о начале строительства Белореченского водохранилища, о новой беспримерной битве, которую крушевцы совместными усилиями собирались дать своему извечному врагу — засухе. И бай Крыстю чувствовал себя сейчас и барабанщиком, и — простим ему это — главнокомандующим.

Улесов осторожно приоткрыл дверь класса. В ушах еще звенел хрипловато-пронзительный отзвук школьного звонка, подгонявшего его по пролетам лестницы. Ну, так и есть: опоздал. Анна Сергеевна, учительница русского языка и литературы, сидела за своим столиком, листая классный журнал. Она была очень старательна, мелочно добросовестна, входила в класс по первому звонку. «Держится за свое место, — вскользь отметил Улесов, — учителей русского и литературы хоть завались». Он хотел было войти, но помедлил, удивленный странным обликом класса. Впервые он увидел класс со стороны. За детскими партами с трудом умещались три десятка учащихся: взрослые, здоровенные парни и под стать им девушки. Народ все был рабочий, крепкой, широкой кости, плечистый и большерукий. Несколько учащихся были при усах, а на безусых лицах глянцевела синь после бритья. Девушки были все, как одна, в перманенте, носы припудрены, а одеты они так, будто собрались не в вечернюю школу, а в клуб.

В среднем ряду на третьей парте было свободное место. Улесов мысленно заполнил пустоту своей фигурой и криво усмехнулся. Если его товарищи выглядят смешновато, что же говорить о нем, самом рослом и крупном в классе, заводском чемпионе по тяжелой атлетике!

Юнее всех и потому тоже не на месте выглядела учительница. Небольшая, худенькая, стройная, с веснушками на чуть вздернутом носу, в темном коротковатом платье, открывавшем острые, детские колени, она была бы за партой уместнее любого из своих учеников.

— Что же вы не входите, Улесов? — послышался ее голос.

— Разрешите? — запоздало произнес Улесов и под легкий смешок товарищей прошел на свое место, втиснулся на скамейку, руками засунув под парту левую ногу. Улесов знал, что теперь, увидев класс в смешном свете, он постоянно будет чувствовать, насколько сам он смешон за детской партой. Улесов был самолюбив, из самолюбия и пошел он учиться в вечернюю школу.

Улесов, как большинство мещерских ребят, проучился всего три класса. Когда ему стукнуло одиннадцать, отец вручил ему ружье и горсть патронов, присовокупив: «Потратишь заряд на чирка, голову сниму». С учением было покончено. Пройдя полный курс лесной и озерной академии, дающий человеку совсем не малое знание о мире, он считал себя вполне подготовленным к мещерской жизни. Он бил чирков влет, мог с одного выстрела заломить лося пулей домашнего литья, ловко работал веслом при любой волне, до полного подобия подражал голосам в природе и знал все про птиц, зверей и рыб. Вся эта мещерская наука годилась, пока не умер отец. Матери Улесов не помнил. Его взял к себе в дом дядя, шорник, болезненный, озлобленный нуждой и своей многосемейностью человек: приемыш оказался в доме девятым. У дяди в заводе не было ни пороха, ни дроби. Улесов подбирал на озере старые гильзы, высушивал их, накручивал взамен пороха головки спичек, а вместо дроби свинцовую стружку и кое-как охотился, пока однажды в его руках не разорвалась старая отцовская ижевка. Единственная его отрада исчезла, и жизнь Улесова стала невыносимой: в доме он был нянькой, им помыкал и стар и млад. Когда в деревне появился вербовщик с бакшеевских торфоразработок, Улесов, выглядевший в свои неполные пятнадцать восемнадцатилетним, подрядился в торфяники. На торфоразработках Улесов впервые увидел машины и с тех пор всем сердцем полюбил технику. Он сбежал из Бакшеева и устроился в ремесленное училище, откуда вышел токарем пятого разряда. В числе других своих товарищей он попал на крупный московский завод, и здесь началась совсем иная полоса жизни мещерского парня.

За два года Улесов, полюбившийся за свою понятливость и острый охотничий глаз старшему мастеру цеха, прошел под его руководством высшую заводскую науку. Он стал токарем-универсалом, а вскоре прославился и своим особым, «улесовским» методом обточки деталей. О нем написали сперва в заводской, потом в центральной газете, его приняли в комсомол, и с той поры стали все время куда-то назначать, выбирать, посылать. Он заделался непременным членом различных комиссий, делегаций, с которыми ездил в другие города страны и за рубеж. Улесов был очень здоровый, много вмещающий в себя человек. Он и работал с полной отдачей, и занимался спортом, и старательно посещал технический кружок — его на все хватало.