Читаем На руинах полностью

Дося простояла у дома на Самаркандской до сумерек, пока у нее не разболелась голова. Наконец не выдержала, поплелась домой, а голова болела все сильней, разламывалась поясница, и в горле пересохло. На сердце лежала тоска — горничная сообщила, что лучше Вере Федоровне не стало, и люди шептались, что ей не выжить. Войдя в гостиницу, где жили актеры, Дося потеряла сознание — страшная болезнь добралась и до нее.

Ташкентская эпидемия оспы унесла жизнь двух человек из их труппы, а троих актрис так сильно обезобразила, что бедные женщины рыдали, глядя на себя в зеркало. У Доси осталось три или четыре неглубокие оспинки, и доктор успокоил ее, сказав, что со временем они будут почти незаметны. Придя в себя, она долго плакала, узнав о смерти Комиссаржевской и товарищей, а Сергеев сидел рядом и утешал. Сам он не болел, но трагедия выбила его из колеи и лишила душевного равновесия. Осунувшееся лицо режиссера с черными кругами вокруг глаз постарело, взгляд потух. Дося тихо спросила:

«Что теперь? Вы уезжаете?»

Несмотря на их близость, ей трудно было сказать ему «ты». Он помотал головой.

«Нет, я разбит. Когда поправишься, отправлю тебя к матери, а я… Я останусь в Ташкенте. Коля Маллицкий поговорил с Керенским, и тот предложил мне преподавать историю в учительской семинарии».

Дося не знала, кто такой Керенский, и не сразу сообразила, что Коля Маллицкий — тот самый знаменитый городской голова, спускавшийся в зиндан. В настоящее время ее интересовало другое, и голос ее дрогнул.

«А… театр? Вы ведь вложили столько сил!»

«Нет больше театра, а у меня внутри пустота. За эти дни я стал другим человеком. Знаешь, как бывает — кажется, что впереди столько надежд и свершений, а потом вдруг какая-нибудь нелепость, и в один миг все…»

«Мама всегда говорила, что трудные минуты, когда уже ничего нельзя изменить, нужно уповать на Бога, и вера поможет нам перенести все испытания».

Губы его искривила усмешка.

«Возможно, но я плохой христианин. Ладно, не буду тебя расстраивать, пойду. Поспи».

Наклонившись над девушкой, Сергеев поцеловал ее в лоб и хотел было подняться, но Дося вцепилась в его руку:

«Подождите, посидите еще. А откуда вы знаете городского голову?»

«Ах, это, — он слабо улыбнулся, — когда-то мы с ним вместе учились в Петербургском императорском историко-филологическом институте. Потом наши пути разошлись — я увлекся театром, а Колю, как лучшего выпускника, Керенский пригласил преподавать в Туркестанской учительской семинарии. Федор Михайлович Керенский — это главный инспектор учебных заведений в Туркестане, очень умный и интересный человек. В девятьсот первом Коля стал редактором „Туркестанских ведомостей“, работал журналистом — в те годы он и пробрался в Бухару, спустился в зиндан. В девятьсот шестом его уволили, а через год вопреки всему выбрали городским головой — настолько велик его авторитет в Ташкенте. Сейчас у него грандиозные идеи — улучшить ирригационную систему, осветить улицы и прочее. Мне будет безумно интересно работать рядом с ним. Позже…когда чуть отойду, возможно, займусь созданием местного театра».

Дося слушала, как завороженная:

«А можно мне… можно мне тоже остаться? Я не могу сейчас вернуться к маме, понимаете, я… Ведь это был грех, что я обманула сестру, не подумала о маме, когда решила уехать с театром и… другое. Но я думала, что стану когда-нибудь великой актрисой, и искуплю свой грех, а теперь меня Бог наказал — я изуродована оспой».

«Ты вовсе не изуродована, — в голосе Сергеева слышалось смущение — он понимал, что под словом „другое“ Дося имела в виду их связь, — доктор сказал, что тебе повезло — когда пройдет воспаление, останется несколько оспинок, это не так страшно».

«Все равно. Мне нужно искупить свой грех, но не так, как это делает мама. Она целые дни молится, чтобы утешиться после гибели отца и братьев, а я хотела бы делать что-то полезное людям, понимаете? Я хочу тоже остаться здесь и работать — в больнице помогать, например, или учить рабочих читать».

Лицо Сергеева стало вдруг бесконечно уставшим.

«На тебе нет никакого греха, девочка, не выдумывай, скорей всего, во всем виноват я. Но ты когда-нибудь выйдешь замуж, родишь детей и забудешь меня, как… как страшный сон».

«Никогда! — она прижалась воспаленным еще лицом к его руке. — Я никогда не выйду замуж, потому что я теперь уродина. И ни в чем вы не виноваты, а я… я люблю вас!»

Ей искренне казалось, что она говорит правду. На лице Сергеева появилось изумленное выражение.

«Черт побери, я даже вообразить себе не мог, я думал, ты… Послушай, раз так, то будешь моей женой. Только… только обвенчаться я сейчас не могу — у меня жена в Ростове. Если сумею получить развод, то тогда…».

Из Ташкента Дося написала матери и сестре — каялась в своем обмане, сообщила, что переболела оспой и вышла замуж. О том, что брак гражданский умолчала, писать свой обратный адрес не стала — не указала даже, в каком городе живет. А чтобы по почтовому штемпелю не выяснили, попросила возвращавшуюся домой актрису их бывшей труппы опустить письма в почтовый ящик в Москве.