Читаем На росстанях полностью

Просторная и светлая гостиная была прибрана чистенько и аккуратно, на мещанский лад. Столы и столики были застланы белоснежными скатертями и скатерками, стулья расставлены в порядке. На стенах висели разные картинки в красивых рамках. В углах гостиной стояли круглые столики под белыми кружевами, на столиках лежали альбомы для фотографий. На окнах - вазоны разных видов. Одним словом, на всем видна была печать девичьего присмотра и аккуратности.

Маня, старшая дочь писаря, уже немолодая девушка, лет за двадцать пять, по всему видно было, подготовилась встретить учителей. Придав своему лицу выражение, которое, как подсказало ей зеркало, более всего шло к ней, она с невинным видом сидела за столом, словно ничего не знала о приходе гостей, и разглядывала "Ниву". Она была черная, как цыганка, с довольно красивым лицом, но вместе с тем было в ее лице и нечто такое, что делало его сердитым, злым, - вероятно, сказалось долгое ожидание суженого, которого где-то задержали черти. Соханюк галантно подвел Лобановыми к дочери писаря.

- Лобанович, тельшинский педагог.

- Очень приятно, - сказала Мария Петровна. - Садитесь, пожалуйста.

Лобановичу показалось, что она кем-то разгневана. "Не Соханюком ли, который ищет своего счастья не здесь, вблизи, а где-то за семь верст? Что-то она с ним не очень ласкова", - подумал Лобанович.

- Ну как вам нравятся наши места? - спросила Маня.

- Ничего, место очень хорошее. Мне вообще нравится Полесье.

- А вот вашему коллеге оно нравится мало.

- Не скажите, - ответил Соханюк. - Если бы это было так, пять лет я не высидел бы здесь.

- Когда-то нравилось, - сказала Маня и слегка вздохнула.

Вошла дочь писаря Саша, совсем не похожая на сестру. Она была счастливее ее, так как имела жениха в лице местного урядника. Сразу же за ней вошла и третья сестра, Нина. Самая младшая, Ольга, училась в городе, и ее теперь не было дома.

Лобановичу было не по себе в компании девушек, ему не удавалось поддерживать с ними разговор. Он только отвечал на их вопросы, отвечал серьезно, что не нравится подобным барышням, привыкшим, чтобы их забавляли, шутили с ними, болтали о разных пустяках, лишь бы смешно было.

- А вы поете? - спросила его Саша.

- Нет, пою неважно, - ответил Лобанович, и в его глазах блеснул едва заметный смех. - За практический урок пения мне в семинарии наш Косточка еле три с минусом поставил.

- Какая косточка? - удивилась старшая дочь писаря.

- Простите, не какая косточка, а какой Косточка, - поправил ее Лобанович. - Был у нас такой учитель в семинарии, по фамилии Косточка, который преподавал пение.

- Нет, - сказала Саша, - я не о таком пении спрашиваю. Вы могли неудачно провести урок, но это не может помешать вам самим спеть, ну, например, романс.

- Избавь меня боже, - засмеялся Лобанович, - чтобы я еще романсы пел! И сам не пою и не люблю, когда кто-нибудь их поет. Другое дело - послушать хороший хор.

После такого ответа дальнейшие расспросы о певческих способностях Лобановича прекратились; замолчали паненки, молчал и он.

Между паненками и Соханюком начался разговор другого содержания - об их знакомых, о погоде, словом, началось переливание из пустого в порожнее.

Некоторое время Лобанович слушал, а затем поднялся, извинился и стал прощаться. Его не задерживали, хотя из вежливости попросили заходить.

"Дудки, - сказал сам себе Лобанович, выходя от паненок, - не скоро я здесь буду".

Вместе с ним вышел и Соханюк.

- Ну, как вам, коллега, понравились паненки?

- Ну что ж, девчата как девчата. А то, что я не понравился им, так это ясно.

- Почему вы так думаете?

- Тут и думать нечего. Прежде всего - не говорил комплиментов и не умею говорить их. Может, и придумал бы, но не осмеливаюсь произнести. Далее - не похвалил ничего из их рукоделья, не спел ни одного романса и вообще ничего не сумел сказать им в тон.

И он не ошибался. Как только учителя сошли с крыльца, Саша сказала:

- Ну и мешок! Для Тельшина лучшего, пожалуй, и не подберешь.

- Совсем неотесанный: так и виден семинарист, готовый кашлянуть и затянуть: "Благослови, душе моя, господа", - отозвалась Маня.

Учителя тем временем шли к батюшке. По дороге Соханюк показывал, кто где живет и чем кто примечателен. Вот в этом дворике живет фельдшер Горошка, вдовец, сошелся с одной полешучкой и сам стал настоящим полешуком. Сын его Максим учился во всех школах Пинска, но ни одной не окончил, а из последней, из духовного училища, просто сбежал. Теперь он сидит на отцовской шее. Бросил же он учиться по той причине, что в школах не учат ничему такому, что отвечало бы его широкой натуре, которая нашла удовлетворение в горелке, картах и других забавах деревенского лоботряса. Теперь он берет курс на дьячка либо на помощника волостного писаря. Но пока что это только благие намерения. Батюшка, еще молодой, немного болезненный, никуда не ходит, но любит, если к нему заходят. Матушка была прежде учительницей, женщина веселая и добрая, очень любит поиграть в стукалку. Вот этот дом, с садом, первый от церкви, и есть резиденция батюшки.

Так незаметно учителя подошли к калитке двора священника.

VI