Читаем На распутье полностью

Что же ему ответить? Немало я уже знал от Пали, от Йолан, да и от отца раньше кое-что слышал. Ну а больше всего, конечно, от Йолан. Мать чаще всего именно ее поминала недобрым словом. И вот сейчас, сидя на пропитанном маслом столе рядом с Пали, я все это отчетливо представил себе. Мир — это огромное поле битвы, на котором сражаются два гиганта; каждый из них располагает огромной армией, один, светлый, борется за правду — и это начертано на чем-то похожем на знамя, а другой выступает носителем мрака, мерзости и порока. Что поделаешь, кое в чем я все еще оставался мальчишкой. Но Пали я не сказал об этом. Только глубоко вздохнул, набирая в легкие побольше воздуха. Я даже выпятил грудь, вообразив себя очень важным деятелем, к мнению которого прислушиваются, ждут от него чего-то; он живет не только для себя, как, например, мальчишка, играющий во дворе в футбол ради собственного удовольствия, он уже завоевал широкую популярность, его принимают в настоящую команду. Я переживал нечто подобное, но, возможно, все-таки не совсем то, потому что человек в двадцать лет подчас еще не в состоянии разобраться в своих чувствах, а тем более не умеет выразить их. И в этом нет особой беды, он еще молод, ему верят на слово, не требуют, чтобы он глубоко обосновал свои чувства, свое мнение. Бедой это может стать в том случае, если он навсегда остается таким.

Пали скоблил дно кастрюли, зубцы вилки издавали неприятный скрежет, царапая железо.

— У меня нет никаких причин не хотеть, — проговорил я наконец. И меня охватило неизъяснимо радостное чувство, как тогда, когда я забил свой первый гол… Я посмотрел на Пали, он бросил кусок хлеба в кастрюлю и старательно принялся вычищать ее… Да, мы мужчины. Мы вмешиваемся в мировые дела. Мы действуем. Мы…

Какие только громкие слова не пришли мне в голову, но перечислять их не стоит, понадобилось бы слишком много времени…

— Ну вот и хорошо, — сказал Пали, слезая со стола. — Мы еще потолкует об этом. — И он не спеша направился к водопроводному крану ополоснуть кастрюлю.

3

Пали взяли прямо с завода, через неделю после нашей беседы.

Я работал на кране в соседнем цехе и сам не видел, как это произошло, мне потом рассказали. В тот день только об этом и говорили.

В цех вошли два типа, следом за ними семенил военный комендант завода; направились прямо к Пали, предложили ему сложить инструменты. Один из них грубо прикрикнул, мол, поживее, руки мыть запретил и, явно претендуя на остроумие, добавил:

— Все равно всю грязь не отмоешь!

Они попытались было набросить петлю на запястья Пали, но он, резко рванув руками, сбросил ее, быстро собрал инструменты, сложил в ящик, даже висячий замок защелкнул, ключ спрятал в карман, затем обтер тряпкой тиски, вытер руки и спросил:

— Куда идти?

Ключ у него отобрали, но руки уже не пытались связывать. Оба типа стали по бокам и повели Пали между станками. У ворот ждала полицейская машина. Один детектив уехал в машине вместо с арестованным, а второй вернулся и начал возиться с замком на ящике Пали. С трудом открыл его, затем осторожно, словно имея дело с хрупким инструментом, поднял ящик, поставил его на стол и с такой же осторожностью принялся вынимать из него плоскогубцы, напильники, кусачки, молоток, словно опасаясь, как бы что-нибудь не взорвалось.

За всем этим наблюдал уже я сам, стоя в дверях.

Когда ящик опустел, он перевернул его и стал обстукивать со всех сторон. Не обнаружив ни тайника, ни двойного дна, детектив присел на корточки и заглянул под стол. Затем, желая получше разглядеть все, он опустился на одно колено и чуть ли не припал лицом к полу.

Никто в цехе, разумеется, не работал. Люди стояли поодаль полукругом и наблюдали, сначала молча, но потом то с одного, то с другого конца посыпались насмешки. Детектив пыхтел, краснел, но продолжал вынюхивать. Я уверен, он не пожалел бы десяти пенгё, лишь бы назло нам найти какую-нибудь улику.

Вскоре пришел мастер и, громко ругаясь, разогнал рабочих по местам, а мне велел убираться в свой цех и захлопнул за мной железную дверь.

Я понимал, что означает арест Пали. Это уже не игра. Бедняга предчувствовал беду, нет-нет да и скажет — конечно, всегда в шутку, как бы балагуря: вот увидишь, придут в один прекрасный день, возьмут меня за ухо, как в школе учительница математики, когда собиралась дать пощечину, и уведут в каталажку. Там-то я отосплюсь, весь день буду отдыхать. Из его уст слышал я и о пытках. Что бы они ни делали, из него не вырвут ни одного слова, не раз говорил он тем, кто приходил к нему в кабину у лодочной станции. В таких случаях товарищи обычно уговаривали его выкинуть из головы эти мрачные мысли, мол, дело до этого не дойдет, все как-нибудь обойдется. Пали повторял, что нужно готовить себя к самому худшему. Это необходимо, как закалка спортсмену, если он хочет выйти победителем в состязании. Иначе получит травму. И начинал перечислять способы истязаний, сопровождая это характерными звуками ударов, пощечин, пинков. Все ругали его, мол, страх нагоняешь; только Аранка молчала.