Читаем На распутье полностью

До весны продолжалось это счастье (мать иначе и не говорила, ведь я зарабатывал деньги), но отопительный сезон кончился, а с ним и мое «счастье». Правда, для обретения нового «счастья» мне даже фирмы не пришлось менять. Дровяной склад формально принадлежал жене хозяина, а сам он брал подряды на строительно-ремонтные работы, имея специальный патент на это. Вот почему, как только солнце стало немного пригревать, меня без особых проволочек из дровяного склада перебросили на строительную площадку. Перемена выразилась в том, что я уже таскал на себе не дрова, а мешки с цементом, не уголь, а песок, известь, подвозил на тачке кирпичи. А когда перебазировались на новый объект, перетаскивал инструмент и инвентарь, потому что «перебазирование», а это случалось довольно часто, ибо мы занимались преимущественно ремонтом и больше недели не задерживались на одном месте, тоже входило в круг моих обязанностей. Перекочевывали обычно в субботу или воскресенье. Поэтому неделя для меня зачастую начиналась там, где для других кончалась. В короткие промежутки оставалось немного времени в лучшем случае лишь на то, чтобы сбегать домой, вывернуть карманы и положить матери на стол весь свой недельный заработок и, пока она, сетуя на нужду, подсчитывала филлеры (те, что я принес, и те, каких недостает, чтобы покрыть долги, наесться досыта. Поскольку я, став добытчиком, пользовался правам заказывать на субботу меню, мать обычно спрашивала: «Что бы тебе хотелось съесть, сынок?»

И чего только я не называл в отрет, вплоть до цыпленка с паприкой и голубцов — самых излюбленных своих блюд. Мать выслушает, бывало, и затем предложит: «А что бы ты сказал насчет теста с маком? Ведь ты его всегда так любил».

Иногда вместо мака она предлагала лапшу с творогом или джемом или затируху с поджаренными кусочками требухи.

Так продолжалось три года: зимой — дровяной склад, летом — ремонт старых и очень-очень редко строительство новых домов, пока поздней осенью сорок второго года, когда с фронта стали приходить тревожные вести, в моей жизни не произошли резкие перемены.

В ту пору мы строили новый дом, к работе приступили в конце лета, и поэтому, когда возвели стены, по утрам уже прихватывал мороз. В одно такое утро, после того как я повыкидывал из ящика с раствором уйму дохлых лягушек (их привлекла теплая в нижних слоях гашеная известь), мы, дрожа и стуча от холода зубами, укрылись в сухом подвале с песком. Одному из подручных (звали его Лайош Фаркаш, он был лет на пятнадцать старше меня) захотелось подурачиться. Давайте, говорит, бороться, кто кого поборет, и сразу же сзади схватил меня и с силой швырнул на пол. Довольный собой, он стал хохотать и потирать от удовольствия руки.

— Так не честно, — разозлившись, проворчал я. — Нельзя нападать сзади, к тому же я совсем этого не ожидал.

— Уж не кажется ли тебе, что ты сильнее меня? — хорохорился он, с вызовом глядя на меня.

— Нет. Я только говорю, что это не по правилам и не честно.

— Что значит не честно?

— Не по правилам и не честно, — упрямо твердил я.

Остальные почуяли, что тут что-то назревает, есть возможность потешиться, и начали подзадоривать Фаркаша, мол, эх ты, боишься еще раз схватиться с ним. До тех пор подначивали, пока Фаркаш, покраснев до ушей, не подошел ко мне и не прохрипел со злостью:

— Ты как хочешь, чтобы я поддался тебе или в полную силу боролся?

— Зачем же поддаваться, — ответил я. — Но так, как ты сделал только что, это не по правилам.

— Не по правилам, не по правилам! — передразнил он и, согнув в локтях руки, двинулся на меня. — Ну, налетай. Если поборешь, ставлю кружку пива. И не тебе одному, а каждому.

Это заявление было встречено восторженными возгласами, все тут же принялись подзадоривать нас, окружили плотным кольцом, хлопали в ладоши, кричали. Одним словом, настолько увлеклись, что никто не заметил, как появился мастер.

Мне удалось повалить Фаркаша, но мы еще долго катались по земле, потому что все вокруг кричали, мол, это далеко не все, нужно положить на обе лопатки.

И тут в середину круга вошел мастер. На его широком лице застыла зловещая ухмылка.

Мы с Фаркашем заметили его, конечно, последними, когда неожиданно наступила гробовая тишина. Медленно поднялись. Фаркаш старательно отряхивал с себя песок, а я стоял неподвижно, худой, длинный, мне казалось, будто голова моя возвышается над бетонным перекрытием и я смотрю на улицу, никого не замечая вокруг: ни мастера, ни Фаркаша, ни других подручных.

— Ну что ж, ребята, — сказал мастер, по слогам выдавливая слова — он немного заикался. — Очевидно, один из вас сильнее другого. Но не берусь быть судьей, не то, чего доброго, обвинят в пристрастности. Скажу лишь одно: поступайте-ка оба в цирк, а я как-нибудь обойдусь без вас.

2