Читаем На пике века. Исповедь одержимой искусством полностью

Со временем Гарман все сильнее увлекался Карлом Марксом и становился его ярым приверженцем. Он начал применять его теории ко всему. Он прочитал курс лекций, в которых доказывал, что все великие писатели были революционерами. Он потерял всякое чувство меры и способность к критической оценке и начал смотреть на мир исключительно с одной точки зрения. Я ходила на его лекции и задавала ему вопросы, чтобы его смутить и запутать. После интеллектуального уровня и беспристрастности Джона все это казалось мне очень глупым.

Гарман так проникся всеми этими идеями, что в конце концов вступил в Коммунистическую партию. Все деньги, которые я ему давала и которые раньше шли на перестройку дома и прочего, теперь он отдавал партии. Я нисколько этому не противилась и только скучала, слушая последние указания из Москвы, которым мне положено было подчиняться. Гарман хотел, чтобы я тоже вступила в партию, но утверждал, что меня примут только в том случае, если я соглашусь работать на нее. Я написала письмо Гарри Поллиту, главе партии, в котором говорила, что хочу стать членом, но не имею возможности работать, поскольку живу за городом, воспитываю двух девочек и совсем не располагаю свободным временем. Разумеется, меня приняли, что я и пыталась продемонстрировать Гарману.

Гарман ездил по стране на автомобиле, который он купил с рук специально для этой цели, читал лекции и вербовал новых членов. Он был так занят, что виделись мы реже и реже. Я чувствовала себя все более одинокой и несчастной. Тогда шла война в Испании, и Гарман сильно из-за нее переживал. Я боялась, что он встанет под знамена Интернациональной бригады, но ему не позволяло здоровье.

Теперь он приглашал в «Тисовое дерево» исключительно коммунистов, не придавая значения их прочим качествам. Мне приходилось развлекать самых странных гостей. Любой человек из рабочего класса в глазах Гармана превращался практически в божество. Чем больше я начинала скучать от всего этого, тем чаще я ругалась с Гарманом. Не то чтобы мне претил коммунизм как принцип; просто я была не готова к тому, чтобы всю мою жизнь определяла новая религия Гармана — а именно таковой для него стал коммунизм. Он был словно сэр Галахад, который увидел Святой Грааль. У меня вызвали негодование московские чистки: Сталин, на мой взгляд, тогда зашел слишком далеко, но Гарман всему находил оправдание. Ему поразительным образом удавалось убеждать меня, будто все, что делают коммунисты, правильно. С этой точки зрения в уме им никак нельзя было отказать.

В коттедже «Тисовое дерево» наш терьер Робин стал свирепеть и неожиданно превратился в идеального сторожевого пса: он лаял на каждого прохожего и кусал всех людей в униформе. Почтальон доставлял нам почту, трясясь от страха. В конце концов Гарману пришлось крепко связать Робина и так его избить, что я перепугалась, но тем не менее это помогло, и мы снова смогли спускать его с поводка. Робин наконец выполнил супружеский долг перед Боротра и подарил ей выводок щенков. После этого он сразу потерял всякий интерес к ней и ее потомству, и нам пришлось ее отдать. Зимой дом утопал в грязи, которую собаки приносили на лапах после долгих прогулок по меловым холмам. Это было совершенно невыносимо. Робин старел и грустнел, но позже он нашел отраду в играх с кошками.

Гарман купил сиамскую кошку, которая целыми днями ходила по дому и кричала, как ребенок. Однажды мы нашли ее отравленной позади домика Гармана. Мы подозревали генерала.

Гарман любил ездить верхом и купил себе лошадь, но, когда коммунистическая деятельность целиком поглотила его, он отдал ее брату. Он отказался от всего ради коммунизма и получал удовольствие от своего аскетичного образа жизни. Очевидно, мне в таких условиях становилось только хуже и хуже.

У Гармана не получилось «сделать коммуниста» из меня, но со своим зятем Уишем он преуспел больше — бедная Лорна скоро стала сходить с ума от его доктрин из «Дейли Уоркера». В конце концов Уиш превратил свое издательство в рупор Москвы. Стал убежденным коммунистом и Рикуорд, а Джеки, будучи примерной женой, с готовностью приняла его взгляды — лишь бы сохранить мир в семье. Я честно предприняла попытку притворяться, но попросту не смогла пересилить себя. Вскоре на любое упоминание коммунизма я реагировала как бык на красную тряпку. Когда Гарман на меня злился, он называл меня не шлюхой, а троцкисткой.

Старшая сестра Гармана с мужем, южноафриканским поэтом Роем Кэмпбеллом, бежала из Испании во время революции, и мы поехали навестить их. Они жили в доме Уиша, словно беженцы. Они стали такими прожженными фашистами, что Гарман больше не желал их видеть.