Читаем На пике века. Исповедь одержимой искусством полностью

Гарман был разведен и имел дочь, Дебби, ровесницу Пушка. Однажды мы пригласили их на чай и поразились тому, насколько девочки похожи. Они обе отличались флегматичностью и походили на двух волов в одной упряжке. Гарман был чрезвычайно хорош собой. Он был выше Джона, у него были русые волосы и карие глаза (один поврежденный), красивый слегка вздернутый нос и бледная кожа. Он был еще одним отчаявшимся поэтом. Гарман написал книгу стихов и захотел обсудить ее с Джоном, чем поставил его в неловкое положение. Джон все же смог найти одну строчку, которая ему понравилась, и с привычным ему тактом и лицемерием справился с ситуацией. От бесед с Гарманом он не получал большого удовольствия.

В Париже той весной мы познакомились с Юджином Джоласом, редактором журнала «transition». Джону он очень нравился, и они ночами напролет пили и цитировали Гёлдерлина, чьи стихи Джолас знал наизусть. Жена Джоласа, Мария, пела дуэтом с Джорджо Джойсом — у нее тоже был очень красивый голос.

В июле мы вернулись в Хейфорд-Холл. На второй год он показался нам еще чудесней — в нем ничего не изменилось, но теперь мы чувствовали его своим. Разница заключалась в том, что мы заслужили доверие, и грозная горничная-домоправительница с помощницей больше не следили за нами. Вместо них мы привезли двух своих слуг, которые работали на нас на Тревор-сквер: Альберта, чудесного кокни, изображавшего дворецкого, и его жену, печальную бельгийку по имени Луиза. С нами приехала кухарка Мария, но Мадлен, горничная, осталась во Франции. Альберт теперь отвечал за провизию и каждое утро ездил с Дорис за продуктами. Он все взял в свои руки и следил за тем, чтобы нам хватало выпивки, к которой он имел пристрастие. Кроме нас, он обслуживал еще и других людей через черную дверь. Я велела ему продать все пустые бутылки, но он сказал, что их никто не купит. Тем не менее он попался с поличным, когда в шесть утра попытался провезти эту фантастическую гору стекла мимо нашего окна. Он крепко сдружился с мясником и постоянно проворачивал с ним темные сделки на скачках. Не сомневаюсь, что он именно ему и продал или отдал все бутылки. По четвергам, когда Дорис возила слуг отдыхать в их выходной день, ей всегда стоило большого труда заставить изрядно выпившего Альберта вернуться домой. Еще он свидетельствовал в суде против миссис Бойс, с которой развелся муж вскоре после ее визита в Хейфорд-Холл.

Во второе лето у нас бывало гораздо больше гостей, чем в первое. Разумеется, с нами была Эмили, которая вела себя еще хуже обычного, Джонни, Джуна, и несколько раз приезжал Сэмюэль Хоар. По дороге в Корнуолл у нас остановилась моя новая подруга Уин Хендерсон, чье имя позже часто звучало рядом с моим. Нас снова навестила моя мать, одновременно с друзьями Джуны — американо-французским художником Луи Буше и его женой и дочерью. Это был громадный мужчина высотой около шести футов и необъятной ширины. Его жена была маленьким элегантным созданием с очень молодым лицом и белыми волосами. У них была красивая дочь возраста Синдбада, и Синдбад в нее влюбился. Буше пили столько же, сколько Джон, а то и больше, и через несколько дней слегли — так им стало плохо.

В конце августа дети с Дорис улетели в Мюнхен. Там их должен был встретить Лоуренс, а я проводила их до Лондона и осталась на ночь со своей матерью. До этого я написала Гарману, что хочу увидеть его. Он пытался приехать в Хейфорд-Холл и звонил нам по пути в Корнуолл, но не нашел нас. Когда я писала ему, мои намерения были однозначны для меня, но явно не для него. Он получил письмо в Корнуолле, и ему не пришло в голову, с какой целью я могу ему писать. Он решил, что мне одиноко в Лондоне, и я захотела увидеться с ним по дружбе.

Вскоре после того, как я вернулась в Хейфорд-Холл, произошел несчастный случай, ставший причиной смерти Джона пять месяцев спустя. Все это стало следствием череды случайностей, каждой из которых можно было бы избежать.

Как-то раз в конце августа во второй половине дня он отправился на верховую прогулку в типичный дартмурский дождь. Дождь шел не такой сильный, чтобы ехать было совсем неприятно, но достаточно сильный, чтобы застлать стекла его очков. Наполовину ослепший, он не доглядел за Кэти, его лошадью, и та угодила ногой в кроличью нору и сбросила его. Он полностью вывернул запястье. Я испытала странное удовольствие, увидев его беспомощным, но вскоре оправилась от этого наваждения. Джон привел Кэти домой пешком, и Эмили вскочила в седло и пустилась галопом за врачом. Врач приехал из городка Тотнес в нескольких милях от нас. Я помогла ему применить хлороформ, и он из рук вон плохо вправил запястье Джона на место. Джон испытывал чудовищную боль, и я настояла на том, чтобы мы добыли для него морфий. На следующий день он все еще ужасно мучился, и мы повезли его по ухабистым дорогам в больницу на рентген. Ему наложили гипс и велели ходить с ним шесть недель, и это время мне приходилось одевать и раздевать его, как ребенка.