Читаем На пике века. Исповедь одержимой искусством полностью

Через какое-то время мне стало ясно, что и семья моего мужа имеет свои странности. Его мать была придирчивой, но в остальном приятной женщиной старой школы. Она была Дочерью американской революции[5] и имела соответствующие взгляды. Сначала она не одобряла наш брак, но после его официального заключения приняла меня всем сердцем. Мне кажется, я действительно ей нравилась, и она стала первым человеком в моей жизни, кто восхищался моей внешностью. Мне с детства внушали, что я уродлива на фоне своих красавиц-сестер. Из-за этого у меня развился комплекс неполноценности. Когда миссис Вэйл познакомилась с Бенитой и Хейзел, она уверила меня, что я красивее их обеих. Можете себе представить, как меня это удивило и порадовало. Миссис Вэйл приняла меня, как свою дочь, но никогда не давала разрешения называть ее мамой.

Если миссис Вэйл признала меня, то нельзя того же сказать о ее дочери Клотильде. Она стала тернием моего брака. Она обожала своего брата со страстью, достойной восхищения, и он отвечал ей взаимностью. (Складывалось впечатление, будто их чувства носят кровосмесительный характер, и от неудовлетворенности их влечение друг к другу как будто только росло.) Мир Клотильды крутился вокруг слов «мой брат». Она не готова была уступить мне его ни на йоту. Она постоянно давала мне понять, что я по ошибке зашла в комнату, где уже давно есть свой жилец, и должна либо спрятаться в углу, либо вежливо ретироваться. Она обладала сильным характером, и я скоро почувствовала, что она пытается занять главенство в моей семье. Мою жизнь вдвойне усложнял тот факт, что она была до крайности хороша собой и постоянно заводила новые романы. Поначалу меня это возмущало, но потом я переросла свои пуританские предубеждения. Каждый раз, когда она меняла любовника, Лоуренса переполняла ревность, а поскольку я была его мальчиком для битья, я ужасно страдала от всего этого. Клотильда была на три или четыре года старше меня и по сравнению со мной, сущим ребенком, отличалась зрелым характером, что тоже ставило меня в проигрышное положение. Она имела красивый голос меццо-сопрано и многие годы училась пению. У них с Лоуренсом были одинаковые светлые волосы. Они очень походили друг на друга, и оба унаследовали от матери римский нос с горбинкой. Но Клотильда не была высокой.

Как только мы обосновались на Капри, а точнее, спустя три недели, к нам присоединилась Клотильда. Она позволила нам побыть наедине это недолгое время. Она приехала со своей итальянской подругой по имени Элейн Ле Бург, которая значительно спасла ситуацию, но когда Лоуренс с Клотильдой прогуливались по пьяцце в час всеобщего сбора, я чувствовала себя так, словно меня не существует.

На Капри меня не обременяли никакие обязанности. Нашим домом управляли четыре итальянки-потаскухи, которые каждую ночь в саду занимались любовью с солдатами: Тересина (у нее был незаконнорожденный ребенок) и три ее младшие сестры. Платили мы только двум из них, и то крошечные деньги, а они в отместку бесстыдно обсчитывали нас, когда ходили за покупками, и уносили домой половину еды. Американцы такое положение вещей в Италии принимали практически как должное. Элейн, добропорядочная итальянка, попыталась вмешаться, но Лоуренс, как иностранец, не пожелал ничего слышать. Потаскухи эти были очаровательны. Они целыми днями пели неаполитанские песни и даже расчесывали мне волосы — я не справлялась с их длиной. Они хорошо готовили, и мы считали, что нам очень с ними повезло.

Лоуренс относился к моей семье со снобизмом. Ему не нравились Гуггенхаймы, и он постоянно высмеивал их. Когда однажды моя тетка Роуз приехала к нашему дому на муле, потому что не могла подняться в гору пешком, он пошутил, что эта картина удивительно напоминает ветхозаветный сюжет. В другой раз он сказал мне, что с радостью скинул бы всех моих дядьев со скалы, откуда Тиберий сталкивал своих врагов. Меня это так оскорбило, что я разрыдалась.

В конце лета мы уехали с Капри в Санкт-Мориц. Мы проехали всю Италию на автомобиле, по пути остановившись в Ареццо и Сансеполькро, чтобы посмотреть на фрески Пьеро делла Франческа. Лоуренса раздражало, что я стала разглядывать их с точки зрения семи положений Беренсона, а не просто любовалась ими. Мы проехали через Венецию, Флоренцию и Милан и, наконец, сели на поезд, который повез нас зигзагом на север — в Энгадин.

Я до того никогда не бывала в Санкт-Морице, и на меня произвела большое впечатление жизнь местного общества; не то чтобы мы принимали в ней активное участие. Мы вели тихую семейную жизнь с миссис Вэйл, Клотильдой и несколькими друзьями, приехавшими ко мне из Англии и Нью-Йорка. Мы с Лоуренсом много играли в теннис и даже выиграли турнир. У нас хорошо получалось играть в паре, потому что он был силен в позиции у сетки, а я прикрывала его сзади. Я всегда следовала его указаниям и ни разу его не подвела.