Читаем На пике века. Исповедь одержимой искусством полностью

Было очень странно впервые за четырнадцать лет приехать в Нью-Йорк и ходить по нему под наблюдением детектива. Первым человеком, которого мы встретили, стала Кэтрин Ярроу, подруга Леоноры, которая организовала ее побег из Франции и сама привезла ее в Португалию. Макс был на нее так зол, что отказался пожимать ей руку и чуть не устроил скандал. После ужина детектив предложил нам пойти в Чайнатаун, но мы предпочли бар «Пьерс». Он сказал нам, что мы попусту тратим деньги, и попытался нас отговорить. Ни с того ни с сего он потрепал меня за подбородок и произнес: «Пегги — чудесная девочка». Когда мы вернулись в «Белмонт-Плаза», он спросил у Макса, не хочет ли он заночевать вместе с сестрой, и заверил, что нам ничего не грозит: он будет всю ночь сидеть у двери с револьвером в кармане и охранять не только Макса, но и правительственного агента в комнате напротив. Испугавшись, я отказалась от этого предложения, и на следующий день детектив рано утром известил меня по телефону, что пора ехать на остров Эллис. Он извинился за то, что прошлым вечером не понял, кто я такая, но я никогда так и не узнала, что он имел в виду. Ему приглянулись пятицентовая соломенная шляпа и трость, которые Макс купил на Азорских островах, и он с радостью принял их в подарок на прощание. На пароме он передал нас в руки представителя «Панамериканских авиалиний».

Нас сопровождал Жюльен Леви, дилер Макса в Америке, который был готов при необходимости свидетельствовать на слушаниях. Как только мы сошли на берег, Макса увезли и посадили под замок. Следующие три дня я с девяти утра до пяти вечера дежурила на острове в ожидании, что меня вызовут как свидетеля на слушания по делу Макса. Я чуть не сошла с ума от страха, что его отправят обратно в Европу. Я не могла говорить с ним по телефону, поскольку сама была на острове Эллис, но он сам мог звонить мне в любое время. Я ходила по всем местным гуманитарным организациям и передавала ему маленькие ободрительные записки. Жульен попросил помочь своего дядю, главу муниципального совета в Нью-Йорке, но в общем-то ничего нельзя было поделать, кроме как терпеливо ждать. Как назло, за полчаса до прилета «Клиппера» к берегу пристало испанское судно, и пятьдесят человек с него стояли в очереди перед Максом. Жюльен приходил со мной в первые два дня и помогал мне скоротать тоскливые часы ожидания. Я не видела его много лет, и за это время он сильно изменился. Он стал обаятельным, интересным собеседником. Теперь он внушал куда больше симпатии, чем в молодости, когда женился в Париже на старшей дочери Мины Лой. Он много рассказывал мне про Америку. На третий день ему не позволили прийти дела, поэтому мне пришлось отправиться одной. Жюльен поинтересовался, не нужно ли ему найти для Макса девушку. Как выяснилось позже, его предложение было пророческим, но тогда я ответила, что в этом уже нет нужды. Судя по всему, он не знал, что я влюблена в Макса, или же таким образом пытался выяснить, какие нас связывают отношения.

К счастью, на третий день на остров приехал Джимми. Его послал Музей современного искусства с рекомендательными письмами. Он был просто душка с его огромными голубыми глазами. Я знала, что Макс спасен, когда в зал вызвали Джимми в качестве свидетеля. Внезапно охранник мне сказал: «Ваше дело рассмотрено. Ваши друзья ждут вас на улице». Я чуть не упала в обморок. Макс был на свободе.

Джимми работал в Музее современного искусства за пятнадцать долларов в неделю. Не представляю, как он умудрялся жить на эти деньги. Это сильно подорвало его здоровье, и с ним периодически случались приступы нервных судорог. Я думаю, они стали результатом длительного недоедания, но их также вызывал любой эмоциональный стресс. Наш приезд в Америку и все возбуждение по этому поводу привели к нескольким неделям таких приступов. Как только Макс выбрался с острова Эллис, Джимми спросил, может ли он уйти с работы в музее. Он не только получал там гроши, но выполнял обязанности чернорабочего, так что Макс, разумеется, согласился. Он пообещал давать Джимми в два раза больше, чем ему платили в музее.

Джимми мечтал сблизиться с отцом, но Макс чувствовал себя неловко рядом с ним и не знал, как с ним разговаривать. Я немедленно взяла Джимми под крыло и стала ему практически мачехой. Честно говоря, матерью я была и для самого Макса. Я как будто нашла его брошенным в кульке у своего порога и теперь считала своим долгом о нем заботиться. По этой причине я впадала в истерику каждый раз, когда он попадал в неприятности. Меня не покидало чувство, что как только я перестану быть ему полезна, он перестанет во мне нуждаться. Эта заставляло меня идти ради него на самые немыслимые подвиги. Я добывала для него не только все, что ему нужно, но и все, чего он хочет. Я впервые в жизни испытывала к мужчине материнские чувства. Когда я сказала Максу, что он — ребенок, которого подбросили мне на порог, он ответил: «Это ты потерянная девочка». Я знала, что он прав, и удивилась его проницательности.