Гловацкий Януш

На Пятой авеню

Действующие лица:

Витек

Олек

Писатель

Витек(из-за сцены). Бросай мне.

Олек(из-за сцены). Толкай сюда.

Раздается мощный грохот падающих предметов и ругательства. Входит ремонтная бригада, состоящая из двух мужчин. Они вносят стремянку, кисти, ведра с краской и т. д. Со знанием дела принимаются за работу. Сдвигают мебель на середину комнаты и прикрывают ее простыней. Другой простыней застилают пол. Снимают картины. И все время разговаривают.

Олек. И ты, значит, согласился?

Витек. Согласился.

Олек. Надел?

Витек. Надел.

Олек. Я бы не надел.

Витек. Это почему же?

Олек. Потому что — смертный грех. Ведь папа[1] ясно все объяснил.

Витек. А вот я надел.

Олек. И что дальше?

Витек. А дальше она сказала, чтобы я надел еще один.

Олек. Это еще зачем?

Витек. На всякий случай.

Олек. И что, ты надел еще один?

Витек. Ничего я больше не стал надевать.

Олек. И был абсолютно прав.

Витек. Я не надел, потому что у меня был только один.

Олек. Слава Богу. А что дальше?

Витек. А ничего. Оделся и ушел. Э-э, полегче, весь пол заляпал.

Из-за сцены слышится грохот, как если бы что-то тяжелое упало на пол. Шум доносится из другой комнаты, где третий работник передвигает мебель.

Витек. Что этот чудик там вытворяет?

Олек. На кой хрен его нам прислали?

Витек. Это все Мачек, его идея.

Олек. И с какой радости я должен делиться заработком с этим типом?

Витек. Я же рассказывал — когда-то в Польше он был знаменитым. Мачеку нравилась какая-то его пьеса.

Олек. А название он говорил?

Витек. А-а-а. Да что-то там вроде «Танец на тонком льду». Нет, постой. «Белые медведи в Варшаве». Нет, не то. «Прощай, ГУЛАГ». Нет. «Алло, Прага». Нет. Ну, в общем, в таком духе.

Олек. Лично я писателей не люблю. Как-то раз, еще в Польше, попался мне в пивной писатель. И не успел я сообразить, чем тут дело пахнет, как схлопотал три года тюрьмы.

Витек. Этот пишет не для полиции, а только для театра.

Олек. А-а, все одно. Витек, вот ты человек бывалый.

Витек. А как же. Уже шесть лет как двигаю мебель.

Олек. Я и говорю. Вот скажи, как по-твоему, могут у женщины вдруг вырасти волосы?

Витек. В каком смысле?

Олек. В смысле — на голове.

Витек. Что-то не слышал.

Олек. Вот и мне не приходилось… Ну и уходился я, ведь мы сегодня уже пятую комнату заканчиваем.

Витек. Ну и что. Осталось-то всего три.

Олек. Вот зараза. Еще целых три.

Витек. Это тебе, дорогой, не Гринпойнт[2], здесь Пятая авеню. Остались две большие и комната для прислуги.

Олек. Для прислуги?

Снова слышен шум переворачиваемой мебели.

Витек. Та, которую писатель сейчас курочит. Олек?

Олек. Да?

Витек. А твой старик жив еще?

Олек. Жив. А что?

Витек. А где он сейчас?

Олек. Как это где? В Желязoвой Воле.

Витек. Олек?

Олек. Ну?

Витек. А твой отец когда-нибудь мечтал?

Олек. Это о чем?

Витек. О том, что ты, его сын, Олек, будешь красить пятикомнатную квартиру в Нью-Йорке. На Пятой авеню.

Олек. Мой отец мечтал, чтобы я стал пианистом.

Витек. Пианистом?

Олек. Пианистом. В нашей округе все отцы хотели, чтобы их сыновья стали пианистами.

Витек. Это почему же?

Олек. Потому что один тип из Желязовой Воли сумел заработать на пианино огромные бабки.

Витек. А как его звали?

Олек. Шопен.