Читаем На острие меча полностью

Марии-Людовике было известно, что на «рыцарском помосте» королевские турниры устраивались еще со времен Грюнвальдской битвы, однако Владислав IV так ни разу и не попытался поразвлечь ее подобным зрелищем. Да, похоже, и не стремился поддержать эту традицию. Хотя казалось бы…

Почти идеально ровная кремнистая площадка у подножия холма, окаймленная с двух сторон небольшими озерцами, а с третьей — невысоким каменным валом, за которым, словно на трибунах римского Колизея, могли располагаться зрители, действительно была самой природой созданным помостом. И Мария Гонзага давно присматривалась к ней. А сегодня, воспользовавшись отъездом короля, решила, что возрождение древних боевых турниров в Польше отныне должны связывать только с ее именем. Тем более что ей осточертело чувствовать себя в собственной столице, как в далеком от Парижа провинциальном городке. Королеве хотелось услад и зрелищ.

Единственным новшеством, которое внесла она в условия состязания, являлось то, что рыцари сражались не один на один, а отряд на отряд, то есть пятеро на пятеро, по жребию.

— А ведь там юноши из знатных родов, — все еще нервно гарцевал рядом с королевой буланый скакун полковника. — И если половина из них погибнет и будет искалечена…

— Вы уверены, что свое воинское искусство королеве должны демонстрировать только простолюдины? — все так же спокойно и холодно спросила Мария Гонзага.

— Перед вами лучшие сыны Польши, — все же вскипел Остинский. Уж кто-кто, а он-то чувствовал свою вину. Это он собрал сюда рыцарей из знатнейших родов. На его голову падет проклятие. Причем сражались молодые воины почти без зрителей, поскольку королева воспринимала их схватку всего лишь как тренировку придворных гладиаторов. — Гибель польских рыцарей должна быть оправданной.

— Вот именно, польских… — передернула красивое смугловатое лицо королевы презрительная улыбка. Ей уже было под сорок, однако выглядела она почти столь же вызывающе дерзко, как и юные фрейлины. — Уж они-то должны почитать за честь гибнуть на глазах у своей королевы.

Полковник гневно взглянул на Марию Гонзагу, но благоразумно замер с открытым ртом. Он не желал уподобляться молодым самоубийцам, сражавшимся сейчас у подножия Тронного холма.

Тем временем королева в последний раз окинула безразличным взглядом «рыцарский помост» и направила коня к виднеющемуся неподалеку, как бы на втором ярусе возвышенности, замку.

Дважды Гяур подступал к реке, чтобы смыть с себя пыль и пот сражения, и дважды отступал от нее, не решаясь подносить к лицу воду, которая пробивалась через плотины из тел, промывая раны погибших людей и растерзанные лошадиные крупы.

— Хозар, — проговорил он, когда кто-то из воинов подсказал ему, что умываться лучше метрах в пятидесяти от берега, у небольшого родничка. — Немедленно прикажи воинам очистить реку от трупов. Реки, как и святилища, всегда должны оставаться чистыми.

— О-дар!

Рядом с родником образовалось небольшое озерцо, которое еще только пыталось пробиться через толщу холма и тоненьким ручейком соединиться с рекой. Несколько воинов, набредших на него раньше Гяура, отошли, давая ему возможность насладиться купанием. Но едва Гяур оголился по пояс, как прискакал вездесущий и неугомонный Улич.

— Князь, к тебе просится святой отец!

— Какой еще отец? — недовольно проворчал Гяур.

Вода в озерце оставалась на удивление холодной. Очевидно, под ним тоже скрывается небольшой родничок. Ощущая его холодную чистоту, Гяур испытывал истинное, непостижимое блаженство.

— Да вон он, бредет, весь израненный. Святой, но при сабле. Говорит, что знает тебя.

— Знает? Странно.

Олаф зачерпнул походным бурдючком воды, вылил ее на спину князя и устало взглянул на Улича.

— Убери ты своего святого, дай князю отмыться от грехов.

— Не могу. Он — из местной церкви, — развел руками Улич. — А церковь сожгли. Проси полковника выслушать его.

— Хорошо хоть не из собора Святого Петра [40], — ухмыльнулся Олаф.

Гяур вытер лицо и уставился на подошедшего попа. Панцирник его оказался одетым прямо на рясу, полы которой были изодраны и обожжены до самых колен. Огромный серебряный крест, безмятежно покоящийся на боевой стали, успел принять на себя по крайней мере два сабельных удара, что дало повод князю заподозрить, что на самом деле он не из серебра, а тоже из бренной посеребренной стали.

— А, это вы, преподобный… или как у вас здесь принято обращаться к святым отцам? — узнал Гяур в пришельце того самого священника, которого когда-то видел распятым между конем и церковной колокольней.

— Я, сын мой. Все тот же скиталец поднебесный отец Григорий. Как это ты не забыл меня, князь?

— Отче наш, великий и праведный! Воизмени гнев Свой яростный на милость христианскую: спаси землю Свою святокровную Украйну и народ ее грешномученический!.. — густым, почти архиерейским басом пропел Одар-Гяур. — Разве такое забудешь?

— Ты смотри! — опешил отец Григорий. — Молитву запомнил! Слышали?! — обратился он к воинам. — Это мою молитву князь читает. И сам жив, и молитву творит! Истинно православная душа, истин-но!

— Язычник я, отче.