скорее выхватить! – но там дыра,

в кармане, – и рука скользит по ляжке —

его рука вдоль твоего бедра!..

– О нет! – кричу. А ты: – Вставай, бедняжка! —

хохочешь. Я пытаюсь встать. И вдруг —

мне прямо в сердце остренький каблук

летит, вбивает в пол. Но в то мгновенье

увидел я: вскочила на колени

к Лаврентию блондинка. И – провал…

Завгар!..

– Вставай, – ты шепчешь мне, – вставай!..

И я открыл глаза: ещё темно.

И тихо. Только слышно, как цикады

цвиринькают.

– Давно стоим?

– Давно! —

смеёшься ты.

– Прошу тебя, не надо

так хохотать!.. —

Но как же он посмел

поставить рафик поперёк дороги?

Народ дремал. Соперник мой сопел,

во сне поджав коротенькие ноги…

Ты бросила: – В окошко погляди,

придурок! – Я взглянул… Внизу, под нами,

какое-то селение огнями

подмигивало… Те, что впереди,

два колеса вращались тяжело

в рассветной дымке – высоко-высоко

над крышами селенья… Повезло,

что на рассвете сон такой глубокий…

– Приехали! – я выдохнул и стал

мгновенно собранным: – Так, значит, с песней —

на выход! – Но шофёр уже не спал:

– Нельзя, – сказал, – нарушишь равновесье…

«Та-ак, – понял я, – так, значит, мы теперь

над пропастью во ржи? А не охота —

пожалуйста, сигай в окно ли в дверь!..

Одна надежда, что поможет кто-то…»

Пришельцы, эй! Не надо нас, того,

сживать со света. Это мы и сами

сумеем. Нет, мы правда ничего —

мы симпатичные: один – с усами,

другой – с деньгами, я – пишу стихи…

А женщины! Ну где во всей вселенной

таких найдёшь? А если есть грехи —

замолим! Вот – потенциал военный

уж не наращиваем… Детский фонд.

Конверсия. Консенсус. Перестройка.

Но пасаран, едрит твою, рот-фронт!

Да ладно, – фронт, вы подсобите только.

Мы братья вам по разуму – ау! —

пусть младшие – мы сами братьев меньших —

да никогда!.. А птичек и траву

мы сохраним. А стариков и женщин —

ни-ни! А если скатится опять

слеза младенца – мы в пробирку, значит,

её – и, чтобы издали видать, —

в мемориал! Пускай теперь поплачет…

И помыслы очистим изнутри,

чтоб вам не отравляли ноосферу,

свечу поставим! – вот уж года три

внушают нам эротику и веру —

вы только помогите!.. Если ж вам

не до того, я обращусь и выше.

К Юпитеру! К египетским богам,

Аллаху, Иегове, Рама-Кришне!

Спасите и помилуйте – гуртом! —

мы все болезненные ваши дети,

мы, может, нынче как один умрём —

нет повести печальнее на свете!

Еси на небеси, Отец и Сын

и Дух Святой! Махатмы! Агни-йоги!..

…Прощай, читатель, если по дороге

ты не отстал… А мы пока – висим…

Не нарушай центровку, сукин сын,

ступай, покуда цел!..

V. Улица Павленко

Староновогодняя поэма

Я в маскарад втесался пёстрый…

Краеведческое вступление

Сей колхоз устроил Сталин по леоновской наводке.

Показатели блистали в каждой сводке.

Своевременных романов были высоки удои.

Беспегасных графоманов взяли в долю,

в пастухи определили, колокольцами снабдили —

дили-дили – дили-дили… А по ком они звонили?

А по всем – от звёзд столичных до сибирской лесорубки.

Шёл в колхоз единоличник, и урчал кавказец в трубке.

Сам определял – на племя или на убой барашка.

Беспробудно пил всё время председатель Алексашка.

А потом Хрущёв колхозу отдавал распоряженья,

сколько и куда навозу выливать без промедленья.

Перевылили маленько в огороде Пастернака,

что на улице Павленко – возле поля и оврага.

Там теперь музей за это.

                                Впрочем – с каждым днём ветшает

и, в отличье от поэта, вечностью не утешает.

Как и всё это селенье – на окраине вселенной —

с новорусским привнесеньем, постсоветским населеньем.

Часть первая

1

Посреди вечерней тьмы густой

только храм светился золотой,

да ещё кабак сверкал бриллиантом,

да собаки лаяли дискантом

между сей обителью и той.

Всё, что хочешь, – лучше, чем ничто.

Тьма над головой и под пальто.

Тьма везде – в любом приделе храма,

В шуточках гуляющего хама,

в мертвецах, играющих в лото.

С ними я до одури играл,

числа выкликал и заклинал —

не вытягивалось «девяносто».

Свечи из нетлеющего воска

продлевают жизни карнавал.

Слышал, в позапрошлом феврале

так мело, мело по всей земле,

словно снегу не дано предела.

Но свеча твоя не догорела —

и не на столе, а в алтаре.

А на даче сорок лет не спят.

Рядом бродит сын твой – староват

стал сынок, завёл за спину руки… —

по тропе твоей любви и муки,

там, где днём туристы гомонят.

Он заходит в полночь в кабинет

твой просторный, где и книжек нет —

стол да плащ, кушетка, кресло, кепка,

сапоги, сработанные крепко…

Он – твой грэевский автопортрет.

Надевает плащ – велик слегка.

Обувает оба сапога —

вроде впору. И несут, как в сказке,

к озеру в резном багете ряски

с ивой, не отплакавшей пока.

Ива деревенская одна

там осталась, где жила она,

милая красавица-полячка,

жизни уплывающей подачка

и твоя последняя вина.

Мы с тобою, праведник Борис,

не во времени пересеклись —

только в этом выпавшем пространстве,

где летят деревья в жажде странствий

по небу, пролившемуся ввысь.

И в соседстве со свечой твоей

я поставлю свечку поскромней

за другого грешника Бориса.

И опять тревожно и капризно