Читаем На Москву! полностью

-- Будем вам очень благодарны, -- отвечал Курбский за себя и Марусю.

-- Изволите видеть, -- начал иезуит, -- как девица рассудливая, вы, пани, совершенно справедливо опасаетесь выйти замуж за царедворца: самим вам вряд ли когда-либо удалось бы занять подобающее место среди придворной знати, а из-за вас и супруг ваш стал бы как бы опальным.

-- Ну, вот, вот! Что я говорила? -- прошептала Маруся.

-- Теперь спрашивается: так ли вам уж обоим дорог этот придворный блеск, придворный шум? Или же вы предпочитаете мирное семейное счастье?

-- Конечно, семейное счастье! -- не задумываясь, отвечал Курбский.

-- А вы, пани?

-- Конечно, тоже... -- отвечала Маруся, все лицо которой расцвело новой надеждой.

-- А коли так, то о чем же горевать? -- продолжал патер. -- Ведь покойный батюшка ваш, пани, если не ошибаюсь, был крупный коммерсант, а вы после него единственная наследница?

-- Да... но дядя -- опекун мой...

-- Так что ж из того? Он заменяет вам отца.

-- Но деньги-то наши он пустил в оборот...

-- Ну, так он вас выделит.

-- Да захочет ли он?

-- По своей охоте или нет, но он должен вас выделить! А в эти смутные времена можно, я слышал, иметь прекрасные поместья за бесценок. И заживете вы мирно и счастливо вдали от суетных тревог придворного мира. Сам царь Соломон еще говорил про эту суету сует -- vanitas vanitatum...

-- Одно лишь вы упустили из виду, святой отец, -- сказал Курбский, черты которого опять слегка омрачились.

-- Что именно?

-- Что не жене содержать семью, а мужу...

-- Да разве все мое -- не твое, желанный ты мой? -- возразила Маруся, но, сама тотчас застыдившись, что назвала его так, зарделась до ушей и потупилась.

-- Совершенно верно, -- поддержал ее с своей стороны Лович, -- в доброй христианской семье разве может быть отдельная собственность? А кто, как не муж, глава дома? Кто, как не он, ответствует за целость общей семейной собственности? Да на ваших плечах, любезный князь, будет держаться весь дом. Спасибо еще, что плечи-то у вас такие широкие, богатырские! -- прибавил он с улыбкой.

В порыве благодарности Маруся схватила руку патера и прижала бы ее к губам, если бы он ее не отдернул.

-- Что вы, пани, что вы! -- сказал он. -- Все это мы с патером Сераковским живо оборудуем. Что же до свадьбы, то ее, пожалуй, придется несколько отложить, потому что на будущей неделе ведь назначена коронация государя, а там пойдут разные празднества...

-- Да почему нам не повенчаться до того? -- спросил Курбский. -- Когда вы, святой отец, располагаете переговорить с дядей моей невесты?

-- Может быть, еще сегодня.

-- Ну, а завтра мы и повенчаемся.

-- Уже завтра?! -- ахнула Маруся.

-- Доброе дело зачем откладывать? -- поддержал Курбского патер. -- Только в такой скорости свадьба, не взыщите, не может быть пышной.

-- Да на что нам пышность? -- отвечал Курбский. -- Чем тише и скромнее, тем даже лучше. Не так ли, моя дорогая?

-- О, да, конечно...

-- Ну, вот, стало быть, завтра вы будете уже счастливыми супругами, -- сказал патер. -- Но сегодня вы позволите мне все-таки первому пожелать вам всякого благополучия! А теперь, пани, не пора ли вам и к царице-матери?

-- Ах, да, да... -- спохватилась Маруся, вся пылая от смущения и счастья. -- Не знаю только, как мне пройти к ней...

-- А я, извольте, провожу вас. Ступайте, милый князь, ступайте своей дорогой, вас нам не нужно! -- шутливо добавил Лович, когда Курбский двинулся было за ними. -- На веку своем еще наглядитесь друг на друга.

-- Чем только мы заслужили такую вашу доброту! -- говорила Маруся молодому иезуиту, когда они вдвоем рядом палат шли к покоям царицы.

-- Чем? Да хотя бы уж тем, что оба вы из-за царя Димитрия и будущей царицы Марины столько настрадались. А кому же облегчать страдания своих ближних, как не служителям святой римской церкви.

Не мог же он, в самом деле, открыть ей, что им, этим служителям римской церкви, необходимо было, во что бы то ни стало, удалить от молодого государя раз навсегда его ближайшего друга, чересчур уже преданного своей родной православной церкви.

Надо отдать справедливость отцам-иезуитам: они сделали для наших обрученных даже более обещанного. На другой же день в приходской церкви, к которой были приписаны Биркины, состоялось бракосочетание Курбского с Марусей -- состоялось возможно тихо и скромно; единственными свидетелями были: со стороны Курбского -- Басманов и Петрусь, а со стороны Маруси -- ее два дяди и тетки. Надо ли говорить, что для Степана Марковича, гордившегося так своим новым родственником, было большим ударом, что ему нельзя было при этой оказии "пустить пыль в глаза" другим "толстосумам" Китай-города; Платонида же Кузьминишна печалилась больше всего о том, что племянница, вопреки тогдашнему обычаю, не хотела даже к венцу хорошенько набелить-нарумянить щеки, насурьмить брови; но Маруся, зная, что Курбскому ее природный свежий румянец, природная "соболиная" бровь нравятся гораздо более, не нашла возможным сделать это одолжение тетке.