Читаем На Москву! полностью

Патер Сераковский следил за своей жертвой глазами хищного зверя; но когда он теперь заговорил, то в медовом голосе его звучало как бы искреннее сочувствие:

-- И мне беднягу этого сердечно жаль... Виноват ли он, что еще так молод, что послушен вам так рабски? Я охотно избавил бы его от петли. Но петля эта -- в своем роде Гордиев узел: затянуть ее очень просто, развязать же -- задача неразрешимая. Есть, правда, одно последнее средство...

Курбский быстро повернулся и подошел к иезуиту.

-- Какое средство, преподобный отец? Говорите!

-- Средство, признаться, довольно-таки решительное...

-- Все равно, говорите, говорите.

-- Он -- схизматик.

-- Да, как и я, он исповедует православную веру.

-- По нашему же -- схизму. Отрекись он от православия, перейди в лоно единой истинной, апостольской церкви...

-- Этого он не сделает! -- горячо прервал Курбский.

-- Сам от себя, пожалуй, и нет: для этого он слишком еще глуп.

-- Так через кого же?

-- Через своего господина.

-- Через меня? И вы можете думать, что я стану другого уговаривать отказаться от моей же родной веры?

-- Зачем уговаривать? Покажите ему пример: пример ваш был бы для него законом; и спасли бы вы как вашего слугу, так и себя самого.

-- Чтобы я по доброй воле отказался от спасения души ради спасения жизни?!

-- Никто этого от вас и не требует, сын мой.

-- Да не сами ли вы сейчас?..

-- Указывал вам средство к спасению вашей жизни, -- да. Но то же средство должно спасти и вашу душу. Ведь сколько миллионов людей признают власть римского первосвященника, в том числе немало, конечно, людей столь же просвещенных, как и вы. Сам царевич Димитрий, как небезызвестно вам, признал эту духовную власть.

-- С чем я доселе не могу примириться! -- вставил опять Курбский.

-- И напрасно: с неизбежным должно мириться. Не знаю, дошло ли уже до вас (в то время вы были ведь в отсутствии), но теперь, перед вечной разлукой вашей с земной жизнью, не скрою от вас: его царское величество, перейдя в латинство, с тем вместе дал тайный обет, закрепленный его подписью, не препятствовать нам, ратоборцам латинства, распространять наше учение по всей земле русской. Московские царедворцы, без сомнения, не преминут тотчас же принять веру своего государя, и что же останется вам, его другу, как не сделать то же?

-- Я-то ни в каком случае этого не сделаю! -- воскликнул Курбский. -- Но и насчет других русских вы сильно, думаю, ошибаетесь: русский народ свято чтит все старые обычаи предков, а тем более свою родную веру...

-- Это, впрочем, еще далеко впереди, -- перебил патер, -- и будущее покажет, кто из нас был прав: вы или я. Как бы там ни было, к вам я зашел теперь с ведома самого царевича: ему очень, кажется, дорога ваша жизнь; но своею властью прибавить вам он не может и часу времени. Жизнь ваша, как видите, висит на волоске; к утру волосок оборвется...

-- И пускай! Я умру, по крайней мере, с чистой совестью, в родной моей вере.

-- А смерть хлопца ничуть не потревожит вашей совести?

Курбский на минутку задумался, но только на минутку.

-- Хлопец мой не умрет, -- сказал он убежденно. -- С моей смертью он не будет уже ничем связан, и вы узнаете от него всю истину.

-- Если мы ему поверим! -- возразил Сераковский.

-- Не вы, так царевич поверит. Я оставлю ему на всякий случай еще письменное признание, а такому посмертному признанию он не может не поверить. Но времени для этого, простите, осталось у меня очень немного; а потом мне надо еще последние часы жизни побеседовать с Богом.

С этими словами Курбский приподнялся с места, давая тем понять, что считает разговор оконченным.

Патер не мог не видеть, что дальнейшие убеждения будут бесплодны.

-- До сих пор, любезный князь, я уважал вас стойкостью воина, а теперь уважаю и стойкостью христианина, -- произнес он с глубокой, по-видимому, искренностью, также вставая и протягивая Курбскому на прощанье руку. -- Тем больнее мне, что вы не такой же христианин, как я сам. Быть может, вы пожелали бы все-таки несколько ближе ознакомиться с главными началами апостольской церкви? Со своей стороны я приложил бы все старания, чтобы на сей конец исполнение приговора было на день, на два отсрочено...

-- Благодарствуйте, -- сдержанно поблагодарил Курбский. -- Но мои ближайшие родственники: мать, брат и сестра -- католики, а потому мне хорошо известно различие между их верой и моею, которую я один из всей нашей семьи исповедую после моего покойного родителя. В этой же вере я и умру.

-- Вольному воля! Вы сами затягиваете свой Гордиев узел.

Иезуит был, очевидно, крайне раздосадован своей неудачей. От Курбского он прошел прямо к Димитрию, который уже ждал его и встретил словами:

-- Ну, что, убедили?

-- Увы! Все мои аргументы отскакивали от него, как от каменной стены.

-- Я так и знал! А между тем он мне теперь нужен более, чем когда-либо прежде...

-- На что, государь, смею спросить.

-- Я собирался послать его в Москву...

-- Не с эпистолией ли к узурпатору вашего престола?

-- Да, к Годунову: может быть, мне все же удалось бы убедить его, что Божьим Промыслом я спасся от убийц в Угличе...