Что касается Инны, то ей было не легче. В ней постепенно укоренилось убеждение, что из такого уныния и отчужденности и состоит супружеская жизнь. И все же временами, вопреки рассудку, ей воображалось, будто счастье возможно, что оно где-то рядом, необходимо лишь небольшое усилие – зажмуриться, например, и быстро разъять веки – и вот оно, перед тобой… Изредка являлось ей одно видение. Откуда оно пришло, не вспомнить – из ранних ли ее девчоночьих мечтаний, позднее преображенных, или из полузабытого сна. В нем были распахнутые настежь окна, солнце, развевающаяся от сквозняка тюль, цветы, как будто вся комната забрызгана золотисто-желтыми цветами, залитый солнцем стол и на столе, в облачке пеленок, – ее детеныш, красный, сморщенный, с прижатыми к груди кулачками, каким она его увидела впервые.

13

Снова пришла весна. Снег сошел, оставив после себя мокрые нашлепки грязи, постепенно превращающейся в пыль. Лед в каналах потемнел и просел, погрузившись под желтоватую с прозеленью воду.

В тихие светлые вечера Егор отправлялся домой пешком – по Университетской набережной, мост Шмидта, через площадь Труда и Театральную площадь – и порой забредал в сквер Никольского собора, где едва начинающие оживать старые искривленные деревья напоминали страдающих грешников, а также карандашный эскиз Егора. Иной раз он просиживал тут долго, как некогда в чужом дворике, мечтая о жилье. Теперь он уже не мечтал, а люди вокруг – и одетые в черное старушки-богомолки у ворот храма, и покуривающие на соседней скамье мужички – все казались ему хрониками и всех хотелось отправить в резервацию. И не ему одному, оказывается, хотелось. «Петербург – город для богатых», – вспомнилось ему недавнее высказывание губернатора. Правда, высказывание это ставило Егора в один ряд с хрониками.

Как-то он задержался допоздна в гостях у приятеля, бывшего однокурсника, и возвращался к себе в весенних сумерках, также пешком и также мимо собора. На колокольне пробили полночь. Взойдя на квадратный горб Красногвардейского мостика, он обратил внимание на странное для этого часа и места скопление людей и машин в конце набережной Крюкова канала. Егор прибавил шагу, затем побежал. И пока бежал, в голове у него проносились самые противоречивые мысли. Сперва о том, что если что-нибудь случилось с Инной или ребенком, то он поубивает всех этих хроников (он не сомневался, что происходящее связано именно с хрониками). Вслед за тем мелькнуло осознание, что он готов терпеть все – и крыс, и клопов, и пьяные оргии, только бы с женой и малышом все было в порядке. И наконец, подумалось, что если что-то плохое и в самом деле стряслось, то это возмездие. За что именно возмездие, он не успел домыслить…

У дома, светя фарами, стояли поперек улицы две пожарные машины. Люди в негнущихся, точно выпиленных из фанеры костюмах сворачивали плоские пожарные рукава. Здесь же под стеной здания Татьяна, с растрепанными волосами, вырывала у матери бутылку. Старуха шаталась и едва не падала, но пальцев не расцепляла. У ограды канала на куче тряпья гнездился седовласый инвалид, а Арефьевна, опустившись рядом с ним на колени, вытирала концом своего платка его перепачканное черным лицо. Поодаль бродили несколько пропойц из Татьяниной компании да еще кое-кто из жильцов. Одновременно, а то и раньше Егор заметил, что окна первого этажа выбиты, решетки выломаны. Оттуда тянуло горьковатым дымком и безотрадным запахом мокрой сажи. На стене вокруг окон красовались разлапистые ореолы копоти.

– Инна! – завопил он, бросившись в проезд, расталкивая каких-то людей.

– Горик, я здесь!

Жена появилась из-за пожарной машины с малышом на руках. На ней были домашние тапочки, халат, а поверх халата – плечистая брезентовая куртка пожарных.

– А у нас пожар, – изрекла она так, словно сообщая нечто забавное и как бы в улыбке растягивая губы, впрочем, заметно подрагивающие. – Кроватка, ванночка, магнитофон, рисунки твои – все сгорело…

– Главное, сами живы, – пробасил проплывший рядом пожарный с брандспойтом. – А кровати новые купите.

– Купим новые, – согласно повторила Инна (Егор взял у нее спящего, обернутого одеялом сынишку, голова которого попахивала гарью). – Ты знаешь, – Инна подняла на мужа глаза, – всех Корчма выносил… тот, с которым ты дрался. И бабу Тамару, и Вадима Ивановича, инвалида, и нас с Димулей. Мы чуть не задохнулись. На окнах решетки, а загорелось в коридоре. Говорят, проводка. Димулька так кричал, звал папу, а теперь вот… уснул…

Егор не дал ей досказать. Он притиснул ее к себе одной рукой, другой прижал закряхтевшего малыша и бормотал какие-то утешительные ласковые слова. Его вдруг охватило безотчетное желание обнять всех вокруг – и Арефьевну, и ее молчаливого мужа, и даже Татьяну с Тамарой, и того безобразного непредсказуемого Корчму. На душе у него сделалось так легко и просветленно, как бывало только в пору детства. И в то же время почудилось, будто обманчивое счастье, что брезжило и ускользало от него во снах, вынырнуло на минутку из области грез и засветилось в глазах его Инны.