Читаем На краю полностью

— Да, так вот евойная хата как раз к полю тому и приглядается. Ишь вон щурится оконцами-то. Во, да и сам дядька Ваня с тазом к бане пошел. Вишь чи не?

По краю огорода рядышком с высокими кустами густо разросшейся смородины медленно шел сгорбленный пожилой человек с тазом под мышкой и веником в руке. Направлялся он к другому концу огорода — к покосившемуся бревенчатому сооружению у самого бережка небольшого, густо поросшего уремными ракитами озерца.

— Вон сам он и идет. А зачем понадобился-то? Никак снова в Америку пошлете?

— Так ему никак нельзя — некогда. Счас как раз отелы, один за другим пошли, не до Америки ему.

— Дак он жешь наш зоотехник в колхозе. Да какое там образование — нету у него никакого образования, а вот все остальное есть. И его, дядьку Ваню, в другие колхозы частенько приглашают. Глядишь, машина чужая подкатывает: «Дядька Ваня, а дядька Ваня?» Он не гордый — едет. Любит потому что животную. Он у нас лучше всякого образованного дело справит.

— Да чего говорить, расскажите им, как дядька Ваня летошним годом телку Флориду спас.

— А чего Флориду — это что же, все из-за Америки, да?

— Да, а то как же. Далась ему она, эта Америка, — никак не отвяжутся люди. Да. А с телкой и вправду история была непростая. Прошлым летом корова одна начала рожать, а теленочек-то возьми да и застрянь на полпути. Что только не делали, хоть бы тебе что. Не идет, и все тут. Корова замучилась — стонет час, другой, а дело не движется. Ну, ясно, за дядькой Ваней — тот поможет. И помог — глядел-глядел, стоял, аж народ ворчать стал: дескать, не забыл ли ремесло дядька Ваня. Да только не забыл он его, а стоял думал, потом сказал, что случай и впрямь редкий. Да только подогнали мужики по его команде трактор «Беларусь», привязали теленочка за ноги да давай помаленечку его на свет божий трактором. Да, вот ты смеешься — смех тебе, а скотину-то вызволил. Счас и корова здоровая ходит, и телка Флорида как сбитень. Вот так-то вот. А вы говорите — образование. Да зачем оно ему, дядьке Ване, он кого хочешь научит без всякого образования, правду говорю!

И детвора, стоявшая рядышком, согласно закивала головами — все здесь знали про дела дядьки Вани.

— Ну а что про Америку?

Заулыбались.

— А про нее это он сам пускай вам расскажет. А дом-то их вона где.

… — Можно к вам, Иван Ефимович? — спросил я, пригибаясь у входа в низенький предбанник, из которого дохнуло на меня горячим и приятным духом томленой зелени. — Ваши домашние посоветовали, а то б не решился…

— Входи, входи, — ответил мне «дядька Ваня», пожилой уже человек с серьезным лицом, такие люди не любят частых шуток, больше расположены к серьезным деловым беседам. — Ставь тазок на лавку да веник скорее пущай в дело — сгодится.

Он отвернулся от меня и быстро снял с себя белоснежную нательную рубаху.

— Вот так-то вот… Эх и хорошее ж это дело — банька, согласитесь.

— Да я как-то не пробовал еще ни разу в своей жизни…

— Как так? — удивился он. — Ну так чего ж медлите. А веничек я с собой прихвачу — пущай распарится покамест…

И он, быстро притворив за собой дверь, скрылся в слабо освещенном, разгоряченном нутре самой бани.

За распахнутой дверью предбанника посверкивала ровная гладь озера, до одури пахла разбушевавшаяся смородина, закопченный потолок и верх двери, вылизанные за многие годы языками пахучего дыма, были ровными и черными по сравнению со скобленным добела, чистым дощатым полом. Будто распухшие от пара, толстобокие бревна мирно лежали друг на дружке — как дремали бог знает сколько лет, пригревшись здесь, отвыкнув от всего на свете.

— Ну, ты чего там затих, — донеслось приглушенное дядьки Ванино за дверью, — давай не робей!

Я осторожно шагнул в баню — в полумрак — и не сразу разобрал, что к чему.

Оглядевшись, увидел с порога Ивана Ефимовича — он сидел на полке, свесив худые ноги, раскраснелся весь.

— Давай проходи да садись рядом. Вона твой веник запаривается. Поверни его да и мой заодно — чуешь, дух пошел? О-х, господи, до чего ж ты хороша, жизня наша. Давай не задумывайся, садись рядышком. Счас баниться начнем, а?

— Не жарко?

— Да ты что, паря? Самый что ни на есть… Счас посидим маленечко — поддадим еще, а?

— Не знаю, вроде бы и так дышать нечем.

— А ты и не дыши, ты наслаждайся. Ага, вот, вот она… О-о-ох ты ж… Хороша, а?

Он сполз с полки, медленно взял с горячих камней веники и скомандовал мне:

— А ну-ка ложись-ка теперь на живот — я тебе счас покажу, что такое наша банька! Ложись, не бойся — помню, что впервой тебе. Вот и окрещу тебя зараз.

Дядька Ваня стал водить надо мной сразу обоими вениками, не касаясь спины, потряхивал их мелкой дрожью так, что шелестели листы, как на легком горячем ветерке. Веники обдавали жаром то затылок, то спину, то ноги и снова ползли к голове, гоняя по коже мурашу, непонятно откуда здесь, в этой-то жаре, появившуюся.

— Вот, вот, то, что надо, — приговаривал дядька Ваня, — молодец, получается…