Читаем На краю полностью

…У Бицуры исподлобность не с рождения. Про то в Березниках хорошо знают. Было время, и Бицура работал не хуже всех, старался. Но вдруг подохла корова Марта. Закрутился Бицура. А тут грянули революционные события. На Березники навалились беляки, самого Бицуру воевать не взяли — годы вышли, а лошадь вместо него забрали. Ни лошади во дворе, ни коровы… Хоть по миру иди. Безлошадный Бицура в первый раз тогда поглядел на белый свет не так, как всегда, а через прищур, прилепившийся потом к его лицу на всю жизнь — не отодрать, скрипнул зубами, полыхнула в груди злость на людей, обожгла горло. С того дня и разучился на людей глядеть как следует — глаза отводил, боялся, разглядят озлобившуюся душу, полыхавшую ненавистью ко всему белому свету, несправедливо обобравшему его до нитки, оставившему голым и голодным. Хоть и понимал иной раз, что на иных людей злоба его напрасная, да перестал различать — раз человек, значит, и виноват, значит, враг.

Так начал новую жизнь бывший хозяин, а нынче, как определила Советская власть, бедняк Бицура. Новая власть таких, как он, собрала до кучи, придумала свое правление: комитеты бедноты незаможных селян — комнезамы.

Ничем не лучше новая жизнь, вместо хлеба — одни обещания. Забыл он, когда улыбался в последний раз. Хмурится с утра до ночи, аж в мозгах гудит. Сплюнет Бицура, охнет, выдохнет долгим, будто последним вздохом, поглядит на свои работные, крупные руки, как будто пожалеет их, да и пойдет себе куда-никуда. Когда шагал, не так кололись его болючие думки. Так и домыкался, дошагал до новой поры, до «счастливых дней», как потом не раз вспоминал.

…На первый свой выезд Бицура собирался тяжело: боялся показываться людям на глаза с перекошенным застаревшей злобой лицом. Не верил он в свое новое дело — хлеб у людей отбирать. Догадывался, почему новая власть именно к таким, как он, голодным, обращалась. Он не глазами, нутром чувствовал, где хлеб спрятан. Пусти его в чужой двор — враз отыщет все до зернышка. И радовался, что может, но и печалился — чувствовала исковерканная его душа, что не самая лучшая работа — на людей кидаться.

С такими думками вышел он в тот день из дома, нехотя подошел к уже собравшимся незаможникам, как бы в последний раз посмотрел на руки, когда-то видавшие всякую работу, оставившую на них вечный след, — огрубевшие пальцы, посеченные глубокими трещинами ладони, синий, отбитый когда-то ненароком ноготь на левой несгибаемой руке.

Домой Бицура вернулся другим человеком — счастливым: нашел себя наконец. На радостях захотелось расправить лицо, распахнуть глаза, сделаться как все. Скалился, заглядывая на свое отражение в самоваре, таращился, бил себя по щекам — напрасно. Исподлобный, угрюмый взгляд как будто сковал лицо навсегда. «Ну и черт с ним, — намучившись, решил он про себя, — может, для нового дела оно и лучше будет. По новой работе лишняя суровость не повредит. Иной глянет на такого, не захочет связываться…»

…Понравилась ему новая должность, развернулся он, пошло дело.

Помощники не раз удивлялись, глядя на него: ловко находит хлеб. Успевай только считать мешки.

Брови усердно трудившегося Бицуры к концу работы делались седыми от пыли, волосы разлохмачивались, и становился он похожим на черта.

Не приобрел ни коровы, ни лошади — а зачем, когда по новой его должности молочко сами принесут, приспичит что спахать или привезти — спашут, привезут.

И уже нехотя принимался он за работу, лениво рассуждая: нужно ли это ему, и так живет неплохо. От добра добра не ищут…

Считался он на своей работе «человеком с опытом», хорошо помнил, у кого сколько хлеба и где спрятан. А тут про раскулачивание завели разговоры. Без Бицуры в таком деле никак не обойтись. Порадовался он сам за себя — незаменимый.

А как вошел в новое дело, как попробовал первую семью с хутора отправить на выселение — понравилось! Да, стояли они у него перед глазами, не деревянный. Было. Да только и к такому ремеслу скоро привык — перестали донимать его видения, не появлялись перед глазами перепуганные, переполошенные, с узелками в руках люди — привык. «Человек ко всему приспосабливается», — подумал про себя, вздохнул.

Многим тогда Бицура указал своим синим пальцем новый для них жизненный путь. Неизбывная его ненависть и тут пригодилась, пошла в дело. И, как он убедился, не вычерпалась она и до половины, сам подивился, до чего же много в нем накопилось злобы, вроде бы и бедствовал не такой уж большой срок.

…Работу свою Бицура выполнял с усердием. Задача была простая — ее поставил перед ним волостной уполномоченный: «Кулак, товарищ Бицура, — это кровопийца, паук, вампир… Его, как всякого гада, уничтожать полагается, а мы с ним еще цацкаемся, на новые места препровожаем, церемонимся. Хлопочем, — ругался. — Кто чего стоит, тебе лучше знать… Вот и действуй, чтоб поменьше богатеев проклятых было».

Из слов, сказанных уполномоченным, Бицура понимал не все, мало слушал собеседника, думал о своем: «Покуда есть кулаки — мы бедствовать не будем». Решил так про себя — и деловито потер руки.