Читаем На краю полностью

А через месяц в деревню Монастыриху со стороны Крючковщины въехал тяжелый КрАЗ. Просопел, прокряхтел неровной малоезженой дорогой, остановился у крыльца правления и, не заглуша мотора, стал под окнами. Из домов повыходили люди, пошли к нему, отмахиваясь от никак не желавшей уняться пыли, поднятой с дороги могучими ребристыми колесами тяжелой машины.

Цыганистого покроя, вихрастый, с бойкими глазами шофер вылез из кабины:

— Есть тут кто из начальства?..

— А по какому такому, — робко начал было подошедший к нему мужик, поглядывая через плечо водителя в сторону высокого кузова, в который, как ни вытягивай шею, заглянуть было невозможно.

— По какому, по какому… Должен быть у вас мужик такой, Галицкий… — Он скинул с головы видавшую виды кепочку, достал оттуда сложенные аккуратно бумаги. — Вот накладные, получайте груз…

Тот все понял. Еще раз через хитрющий прищур поглядел на шофера, как бы прикидывая: «Не дурит, нет? Вроде нет… Ну тогда…» И вслух уже распорядился:

— Трофимыч, чего стоишь, уши развесил. Видишь, человеку некогда… Беги за председателем… По делу человек… Торопится… А ты встал как столб… — перекрикивал он ворчавший надсадно КрАЗ.

— Да вы того, мужички, — торопил шофер, — товар, как говорится, скоропортящийся, — улыбнулся, — так что сами понимаете.

— Как не понять, — захлопотали мужики.

— Пошевеливайтесь, мужички, пошевеливайтесь… Мне по светлому возвернуться надо, а от вас вона сколько пилить. Так что вы того…

— Того, того, — согласились с ним мужики и полезли в кузов.

Валы сгружали всей деревней, складывали в ближайший двор к Трофимычу — «кладовщика, как ни искали, найти не смогли. «Чтоб его черти…» Употели, покуда поснимали с высоченного края кразовского кузова завернутые в сильно промасленную вощянку «железки». Всем хватило забот, даже бабам и детишкам — валы тяжелые оказались. Председатель то и дело предупреждал: «Полегче, полегче, бабоньки, груз этот драгоценный — за ним человеческая судьба стоит. Так что бережно с ним».

А когда выдалась минутка, подбежал к шоферу, неловко сжал его в своих медвежьих сильных объятиях, которые тот принял сдержанно, только потом поправил на себе перемазанную робу, отряхнулся, словно воробей, и исподтишка глянул по сторонам: «Видали! Вот так-то вот». И гордый, довольный, затянулся папироской, истаявшей враз почти до самых его сильно прокуренных пальцев. А председатель уже бежал за новой железкой к задку рокотавшего утробным рыком КрАЗа, приговаривая на ходу: «Н-е-е-т, не перевелись еще порядочные люди на белом свете… Живут еще… покуда… Брешете, не все так, как вы говорите, — в сердцах корил он кого-то. — Вот вам пожалуйста… А вы… Эх, вы…»

Он то и дело озирался на стоявшего поодаль шофера, даже когда нес на плечах груз, и глаза его увлажнялись от накатывавшей радости за людей, и вера его, за последние дни покачнувшаяся, снова пошла крепнуть, подыматься наново.

— Ну надо же такое! — все изумлялся он, не стесняясь людей. — Кто же мог подумать? — внушал он кому-то. — Н-е-ет, брешешь, покуда мы так-то вот друг с дружкой, нас не взять, не взя-ять. Н-е-ет. Мы еще свое… — клокотало у него в груди. — А ты говоришь! — опять корил он кого-то. — Нет, брат, нет. Туда куда серьезней дело… Так что, вот!.. А ты… — И он смачно сплевывал себе под ноги.

КрАЗ отъезжал при всем народе. Подъехали на конях и свояки Галицкого — слухам тем не поверили. Только на вопрос шофера-цыганка: «Где же сам-то Галицкий? Хороший он у вас мужик, правильный», — соглашались, что хороший, а сказать, где он, — так никто и не сказал, язык не повернулся.

«М-да», — только и слышалось со всех сторон под дымками вспыхивавших, словно звездочки, папиросок.

«М-м-да», — отзывалось эхом.

Ящик с водкой, незнамо откуда появившийся среди белого дня, разом забросили в широкую кабину КрАЗа.

Цыганок поначалу заотказывался: «Я-то тут ни при чем, я только…», но потом согласился: «Ну, раз надо, значит, надо, что с вами поделаешь… Не драться ж мне с вами…»

А председатель все глядел на него, умиляясь, все смущал его перед народом, приговаривая одно свое: «Н-е-е-т, брешешь… Покуда… Нас так просто… Да ни за что…»

В телефонной трубке шипело, мешало ответственному разговору.