Читаем На излёте полностью

Дед-китаец, живший в поселке, стал для них с Колькой не только тренером, но и их духовным наставником. Он многое им дал, чего никогда в то время не смогли бы дать ни отец с матерью, ни их первая учительница Мария Тихоновна, возившаяся с ними, как с собственными детьми, ни даже их физрук Дмитрий Федорович, которому они зачастую доверяли свои самые сокровенные тайны.

Говорили, что дедушке Ли тогда лет сто было. Ну, сто не сто, а лет под семьдесят, как с сегодняшних позиций мог оценить Сергей тот дедов возраст, было точно. А сколько ему было на самом деле, наверное, никто, кроме него самого сказать не мог. И, вообще, поселковые о нем мало что знали, по крайней мере, о его прошлом. Знали только, что пришел он сюда из Китая году так в сорок девятом – пятидесятом, – их с Колькой и на свете еще не было, – да так здесь и остался. Никто его не трогал, и он жил тихо и неприметно. Поначалу, правда, старшие говорили, несколько лет его все же таскали и чекисты, и милиция, считая, по-видимому, чанкайшистским шпионом, но со временем отстали, так ничего от него и не добившись.

Старик жил тем, что собирал в тайге женьшень и золотой корень, – он лучше других знал, где их искать, – и сдавал как лектехсырье. Да какая-то все-таки пенсия ему была назначена. На прожитье этого ему вполне хватало.

Мяса он не ел совсем, а вот рыбу любил. Сам, правда, ее не ловил, покупая у местных рыбаков или у мальчишек.

Жил он одиноко на краю поселка, ближе к тайге, как раз на пути к Корабельной балке, в маленьком деревянном домике, стоявшем здесь, как говорили местные старики, уже больше ста лет.

По-русски дед говорил очень хорошо, а вот писать толком так и не научился. Как сообщал потом в своих письмах Плужников, оставшиеся и сохраненные им после деда дневники и руководства по боевой системе того стиля,которому тот их обучал, написанные китайскими иероглифами, так и остались для него загадкой.

Дед, насколько помнил Сергей, почти ни с кем не общался в поселке, по крайней мере, из взрослого населения. Зайдет в магазин хлеба-чая купить, да раз в неделю сходит к рыбакам на другой конец поселка за свежей рыбой – вот и все его общение было. Дети же частенько забегали к нему. Он искусно вырезал из дерева фигурки различных животных, птиц, драконов и еще каких-то неведомых существ, делал из подручных средств красивые и надежные поплавки для удочек, так что зачастую происходил натуральный обмен дедовых изделий на рыбу, только что пойманную кем-то из мальчишек.

Потом уже, намного позже, когда после нескольких лет упорных тренировок они с Колькой остались у деда только вдвоем, тот в минуты откровения, которые со старостью находили на него все чаще, много им рассказывал о своей жизни в Китае. Рассказывал о своей родине – горной провинции Сычуань, самой большой в стране и самой населенной, о людях, которые его окружали, о своей семье, полностью погибшей от рук так называемых партизан, действовавших в интересах китайской компартии во главе с Мао, любимой поговоркой которого в то время была – «заколотой свинье кипяток не страшен».

После отхода Чан Кайши со своими сторонниками на Тайвань, всех сотрудничавших со старым режимом и с гоминьданом коммунисты объявляли, как минимум, правыми уклонистами и ссылали на перевоспитание в специальные трудовые лагеря. Деду чудом удалось бежать из одного такого лагеря вблизи советско-китайской границы.

Гражданская война, продолжавшаяся, по сути, не один десяток лет по вине как коммунистов, так и сторонников гоминьдана, ввергла страну в пучину всеобщего хаоса, голода и бесправия. Дед вспоминал, как в конце сороковых в результате обвальной инфляции деньги возили на тележках, а цена на рис поднялась до такой отметки, что, порой, отчаявшиеся люди, ранее и не помышлявшие о воровстве, громили продовольственные лавки и выносили оттуда все, что могли. Не зря с той голодной поры и до недавнего времени в Китае в качестве традиционного приветствия звучал вопрос «Вы уже поели?», унижающий великую китайскую нацию.

Как и большинство китайцев, дед был патриотом и гордился культурой своей древней страны. Почти четыре тысячелетия истории Китая, столько же, сколько насчитывает и ее письменность, принесли ему славу и процветание, а древнекитайская философия, проза, поэзия и живопись достигли необычайного совершенства, вызывая восхищение во всем мире.

Старый китаец был очень образованным человеком и большим знатоком истории и традиций китайского народа. Он говорил, что все китайцы, независимо от степени грамотности и образования, знают из истории Китая три самые важные вещи: древнейшие императорские династии Шан и Чжоу; основателя державы императора Цинь Шихуанди, который объединил страну, создал законы и построил Великую китайскую стену; а также династию Хань, управлявшую настолько хорошо, что китайцы до сих пор называют себя ханьцами, в отличие от других национальностей страны.