Читаем На дне озерном полностью

– Хуже не будет, – говорила она, вздыхая, – Зинаида Григорьевна жила неспокойно и умерла тоже. Пусть хоть там она обретёт вечный покой.

Никто ей не возразил.

Дядя Фома появился только утром, за час до церемонии отпевания. Отец сделал вид, что не заметил его появления, и даже ни разу на него не взглянул. Даша всегда замечала между ними напряжение: отец явно недолюбливал младшего брата. Ни то ревновал к материнской любви, ни то… Да, скорее всего, именно к ней. Даша не знала их старых разногласий, зато хорошо видела, как дядя Фома повёл себя после звонка, когда бабушка умерла.

Он не приехал за телом. Не дал ни копейки на похороны. Даже не явился попрощаться, когда семья собралась у гроба в последнюю ночь перед мёрзлой землёй, вместо чего оказался на пороге перед походом в церквушку, когда самое тяжёлое было уже позади.

Отпевание, бросание земли на гроб, слёзы, поминки слились для Даши в одно серое марево, через которое она, словно ведьма из детского мультфильма, наблюдала, но участия не принимала. Её куда-то вели, что-то говорили, вроде мать даже тащила её за руку к машине, но она была под огромным куполом, через который вряд ли кто-то смог бы достучаться.

Всё, что ей запомнилось, так это ворон, возвышающийся на кресте неподвижно, будто сросшийся с памятником. Его перья немного разлохматились от пронизывающего ветра, но сам он сидел прямо, задрав клюв и ожидая гостинцев. Кладбищенские птицы всегда рады гостям: после их прихода можно поживиться чем-то съедобным. Глупые кожаные верят, что покойник спустится, чтобы угоститься, пока они, настоящие хозяева захоронений, наращивают неплохую мускулатуру на конфетах и яйцах. Главное, чтобы фантики убирали, но с этим справится и ветер, и дети, что приходят сюда после Пасхи или в Родительский день за тем же самым.

На поминках отец Пётр говорил больше всех. Даша пропускала мимо ушей его разговоры о чистоте души Зинаиды, её верности церкви и даже конкретных цифр, сколько та пожертвовала на храм за свою жизнь. Она не поднимала взгляда со своей тарелки: белая глянцевая горка сладкой каши покрывалась плёнкой, превращаясь из не самой аппетитной в совершенно тошнотворное месиво.

Неужели кто-то сейчас и правда хотел есть? Даше кусок в горло не лез. Всё, чего хотелось, это курить. Желание сжать зубами фильтр и затянуться зудело в дёснах до нестерпимой боли, хоть ногтями их раздирай.

Но как только она пыталась подняться из-за стола, сразу же слышала шипение над ухом, и мамина рука не больно, но хлёстко касалась бедра.

Поймав момент, когда она отвернулась, Даша резко вскочила, готовая пуститься в бегство, но замерла. Боковым зрением она заметила что-то чёрное на месте, где восседал отец Пётр. Едва Даша повернулась в его сторону, наваждение исчезло, но она была готова поклясться: на месте живота, под длинной седой бородой зияла дыра, из которой чёрными змеями то и дело что-то выпадало, но он успевал ловить и засовывать обратно.

Даша сглотнула и встряхнула головой, вдруг осознавая, что внимание стола приковано к ней.

– Хочешь что-то сказать, деточка? Ты не бойся, Зинаиде с того света будет приятно послушать внучку. Бери, не стесняйся, мы здесь все свои.

Перед ней сразу оказался стакан с водкой. Мама неодобрительно покачала головой и фыркнула в сторону Витьки, который его организовал, и уже собиралась отобрать, но Даша успела быстрее.

Томящая тишина за столом затягивалась, но в голову не шло ни одной мысли. Пожалуй, Даше стоило взять у Витьки книгу с готовыми соболезнованиями, потому что выразить в словах свои чувства она не могла, как не старалась.

– Я буду скучать, ба, – тихо произнесла она и одним глотком опустошила стакан.

– Вот! Коротко и по делу. Молодец, девочка, – похвалил отец Пётр.

Даша наблюдала за ним все поминки, но ничего не видела: ни боковым, ни обычным зрением.

Вечером пришло время решать, кто останется с живностью. Чёрный, Рыжий и Федька привыкли к деревенской жизни, и загнать их в квартиру было бы кощунством. Тогда-то и всплыл вопрос, о котором Дашка даже и не подумала.

– Пусть остаются, всё равно дом продавать. Это уже дело следующих хозяев, – отмахнулся дядя Фома.

На лицах Даши, мамы и отца заиграло удивление.

– Какая ещё продажа? – нервно хмыкнула мама, складывая руки на груди в оборонительном жесте, – Зинаида Григорьевна завещала этот дом Дашке, так что не тебе решать, как поступать.

– Завещала, может, и завещала, – покачал головой дядя Фома, щёлкая семечки, – Но я свои права знаю, мне, как наследнику первой линии полагается одна шестая.

Потрясённая тишина была ему ответом. Поэтому тот продолжил:

– Вы не думайте, что я зверь какой-то. Мы же семья. Не буду я вас выгонять, раз вы так дорожите этим домом. Можете отдать деньгами. На следующей неделе приедет оценщик, там и посчитаемся. Договорились?

Дядя Фома улыбался, как улыбаются дети, когда видят, что им несут игрушку, даже не пытаясь строить скорбящую мину. И Даша подумала, что лучше бы ворон забрал его, а не бабушку.

* * *