Читаем На астероиде полностью

Семен слушал выступление «пророка» в одном из крупнейших залов канадской столицы, на конференции по космической медицине, посвященной перспективам многолетнего пребывания человека вне Земли. Обсуждались вопросы работы постоянных экипажей на спутниках-заводах, спутниках-лабораториях, возможности сверхдальних перелетов и создания колоний на других планетах. Конечно же, в центре внимания был астероид. Ни один докладчик не обошелся без материалов, полученных со станции, без данных, собранных Стрижовой. И вот на второй день, во время прений, когда, казалось бы, окончились непримиримые споры и председатель весьма благодушно наметил контуры итогового документа, — в эти самые минуты попросил слово «скромный наблюдатель», «естественник-самоучка» Коллинз. Как «пророк» оказался на конференции, да еще в окружении десятка верзил с квадратными челюстями и подозрительно оттопыренными карманами? Почему тот же председатель, увенчанный благороднейшими сединами лорд, мгновенно предоставил трибуну Коллинзу? Создалось впечатление, что это представление было заранее подготовлено.

Маленький, желчный, патриархально длинноволосый и бородатый Коллинз, в плотном черном сюртуке, в огромных очках, нервной походкой взбежал на трибуну, суетливо налил себе воды, жадно выпил. Казалось, что его сжигает внутренний огонь, что этот человек, похожий на застенчивого и пылкого провинциального учителя, — сама искренность. Впрочем, может быть, так и было. Трезво рассуждали закулисные хозяева «пророка»: марионетка же могла беззаветно верить в святое дело…

Коллинз начал говорить неуверенно, как бы робея. Запинался, не оканчивая фразы. Часто пил. Точно смущала его многочисленность и образованность ученой аудитории. Да он и не скрывал неловкости. Право же, леди и джентльмены, цвет мировой космической науки не должен быть слишком строгим к простому фермеру из Висконсина. Впрочем, леди и джентльмены вправе спросить, почему же простой фермер отважился выступать перед столь высокоученым собранием. А вот почему. Уважаемые участники конференции представляют торжествующий человеческий разум. Но ведь миллиарды белых, черных и желтых жителей Земли живут прежде всего чувствами. Они, эти крестьяне, рабочие, мелкие служащие, бесчисленные, как песок морской, хотят спокойно заниматься своим незаметным и необходимым всей планете трудом; хотят любить, рожать детей, веселиться — и достойно покидать этот мир, глубокими стариками, на собственных ложах, в окружении внуков и правнуков… Что может быть дурного или противоестественного в том, что человек, во всем подобный древнему праотцу Адаму, желает вкушать покой и вечную смену житейских весен и зим, не расставаясь с щедрой землей?

Вдохновенный Иеремия не сказал в этот раз ничего нового, неожиданного. Ни слова, в сущности, не прибавил к мнимоглубоким благоглупостям копеечных брошюр и проспектов «Общества», в последние месяцы миллионными тиражами затопивших книжные магазины западных стран. И тем не менее проповедь Коллинза была страшновата. Ибо, сработанная по демагогическому рецепту, коего не чуждался в свое время и доктор Геббельс, — «любая чушь, повторяемая день и ночь всеми средствами массовой информации, становится истиной» — программа Коллинза могла найти сторонников. Среди обиженных, выброшенных за борт жизни удачливыми конкурентами; среди запуганных капризами конъюнктуры, разуверившихся в завтрашнем дне; среди одурманенных новомодными религиями или злобно цепляющихся за древние суеверия, — в массе искалеченных судеб и душ искало своих адептов «Общество Адама»…