Лишь в полумраке автомобиля — когда он не видел ясно лицо брата, мчащего по улицам города, пролетев несколько раз на желтый и однажды на красный свет — Йонатана пронзило болезненное осознание: у Мики приступ, не нужно ему потакать, просто открой дверь и выскочи из «мазды», да, именно сейчас, пока горит красный свет. Все машины остановились на несколько секунд. Прыгай. Беги домой к родителям на улицу Йордей-ѓа-Сира, спаси их и себя. Это добром не кончится. Это не может кончиться добром, ты же знаешь.

Однако «мазда» продолжила нестись, словно одержимая, по старым улицам центра города, и Йонатан вглядывался в сидящего рядом человека, пытаясь отыскать в нем своего Мику, прежнего своего брата, но лицо и поза Мики выражали только безумие, и Йонатану оставалось лишь «сбежать» в собственные мысли. Он хотел хотя бы ненадолго отвлечься, расслабиться, но вдруг на него нахлынуло воспоминание о том горьком, жестоком Пуриме[20] и о возмутительном поступке раввина Гохлера. Боль, горечь и бессилие не утихали, не отпускали Йонатана. И даже когда Мика подал ему стакан морковного сока, купленный в киоске в торговом центре, сказал: «Пей, брат, это стакан здоровья в чистом виде» — и улыбнулся своей покоряющей улыбкой, он остался под властью всеобъемлющего бессилия.

2

Было шесть часов, холодная и предзимняя иерусалимская темнота уже залила улицу и вызвала у Эммануэля желание пораньше выйти из оптики. Подходящий вечер для супа, подумал он, быстро шагая в сторону относительно нового их дома.

Сегодня он, как всегда, нацеплял на носы детей свою тяжелую медицинскую оправу, подбирая подходящие линзы. «Как теперь? — задавал он обычный вопрос. — А теперь? Четче или более расплывчато?» — продолжал с нарочитой мягкостью до тех пор, пока наконец циферки будто сходили с места, до боли врезались в напряженные детские глаза, и ребенок растерянно и испуганно отвечал: да, теперь хорошо. «Ты уверен, что теперь лучше?» — настаивал Эммануэль, пытаясь избавиться от строгой нотки в голосе, и всякий раз ребенок, как обычно с нескрываемым трепетом перед неизбежным решением, говорил: «Вообще-то не знаю, подходит эта или нет», — испытывая отвращение ко всей этой ситуации, вынуждающей его надевать опасное приспособление, которое будет сопровождать его всю жизнь, превратит его в боязливого изгоя и не позволит ему стать гордым, мужественным и красивым цабаром[21].

В ответ на неизменную растерянность ребенка Эммануэль спокойно, по-отечески говорил: «Все в порядке, в самом деле в порядке» — и пытался объяснить напуганному малышу, что очки — это не страшно, не то что раньше, что в наши дни очки — самый шик (это молодежное слово он не раз слышал от Мики). «Теперь бывают очень красивые, современные оправы, может быть, даже что-нибудь хипстерское, это модно». Тут он придавал голосу энергичный убедительный тон, призванный повлиять на ребенка и в особенности на его ничуть не менее перепуганную мать, которой было так нелегко водрузить на чистое, бледное личико сына этот неловкий предмет.

— Привет, ребята, вот так приятный сюрприз посреди недели и без предупреждения. Как дела? — с явной неохотой пробормотал Эммануэль, нерешительно вглядываясь в лица сыновей, ожидавших его у входа в дом. — Все хорошо?

— И хорошо, и нет, — немедленно отозвался Мика. — Хорошо, потому что жизнь продолжается, но в принципе плохо, потому что Идо не с нами, и по этому поводу мы с Йонатаном запоздало пытаемся восстановить хоть крупицу справедливости.

— Справедливости? — с опаской переспросил Эммануэль.

Мика, только и ждавший проявления интереса, поспешил подробно изложить список документов, что потребовал адвокат, а отец нервно поморгал, приподнял почти сросшиеся брови и осторожно произнес:

— Мика, помедленнее, я не понимаю, о чем речь, ты от волнения глотаешь слова, — тут его лицо на секунду приняло высокомерное выражение. — И кроме того, на иврите следует говорить «рецепты на лекарства», а не «рецепты от лекарств». Если уж ты занялся судами и диспутами с адвокатами, следовало бы выражаться правильнее.

Йонатан отметил, что начинаются исправления речи, а это значит, что отец погружается в пучину страха — зажигается желтая лампочка, со скрипом поворачиваются вокруг оси тяжелые ржавые ворота, и его отец, бросив ошеломленный взгляд в обе стороны, проходит мимо забора из колючей проволоки и проскальзывает внутрь.

Черно-серая борода Эммануэля испарилась в первый же вечер в квартире на улице Йордей-ѓа-Сира, будто он оставил ее всем тем камцам и бар-камцам[22], которые видели, как на праздновании Пурима в Беэроте ему было нанесено оскорбление, и ничего не сказали. Откровенно говоря, отец не был злопамятен, не умел мстить, мог только отступать и замыкаться, да еще постепенно терять резкость слуха — он, чья профессия заключалась в возвращении резкости зрения. И насколько же деяния моего отца — знак для меня[23], Йонатана сына Эммануэля Лехави, упустившего, как и отец, немало возможностей, внезапно уколола Йонатана промелькнувшая горькая мысль.