Читаем Мы вдвоем полностью

Пролежав в воде не менее двадцати минут, Эммануэль отряхивался, словно охваченный удрученным сожалением, с силой выталкивал черную резиновую пробку из-под давления воды, наполняющей ванну, и слегка кривился, пока вода стекала со звуком тихого стона. Ровно в десять шел в спальню и ложился, чтобы назавтра утром, еще до шахарит[33], успеть на урок рава Гохлера по дневному отрывку из Талмуда — рав Гохлер всегда провозглашал Эммануэля безукоризненным примером «служения Торе», воплощением желанного идеала семейного человека, любящего Тору.

Все потому, что Эммануэль, за которого вышла Анат, так как он должен был стать учителем поколения; Эммануэль, которого в юности все осыпали похвалами и твердили: «Будущий гаон[34], будущий гаон», — этот-то Эммануэль потерял задор. Два года прослужил раввином Беэрота, выносил ѓалахические суждения, каждое утро вел урок по дневному отрывку и основал настолько популярный пятничный колель[35], что в нем занимались даже две-три женщины вдобавок к постоянному мужскому миньяну[36]. При этом не прекращал зарабатывать на жизнь в своей оптике, объясняя, что ни за что нельзя делать из Торы источник пропитания, о чем прямо писал еще Рамбам в своих постановлениях. Но спустя два года он поразил всех, абсолютно неожиданно заявив, что не готов быть публичной фигурой, и сообщив десяткам ошеломленных слушателей, что увольняется и назначает сам себя главой комиссии по поиску раввина себе на замену. Пошли слухи — поговаривали, что ему не дает покоя контузия со времен войны, что его товарищ Идо Беэри является ему во сне и не отпускает, некоторые потом, задним числом, связывали это драматическое заявление с состоянием Мики. Эммануэль ничего не отвечал, только перестал заправлять рубашку в брюки и сменил белые рубашки на голубые и сиреневые — что должно было продемонстрировать всем: он всерьез отказался от статуса раввина.

С тех пор будто по чьему-то приказу Эммануэли потушил горевшую в нем страсть и, к ужасу Анат, превратился в «усталого и любящего Тору семейного человека» без капли живого духа. Он почта не занимался, уж точно не совершал никаких открытий в Торе, ни великих, ни малых, ни в мистике Колесницы[37], ни в толкованиях Абайе и Равы[38]. Он просто вставал утром, шел на работу, возвращался, принимал ванну и шел спать — а как же Избавление, а как же пробуждающаяся Тора Земли Израиля, которая выведет народ свой из изгнания?

После смерти Идо и происшествия с равом Гохлером семья перебралась в Иерусалим, на улицу Йордей-ѓа-Сира. Отец прозвал внезапно изгибающуюся, узкую и тесную улицу «поселением в городе». То, что они обосновались на ней, было в некотором роде достижением, почти как проживание в успешном поселении Беэрот — символом высокого положения, семейной стабильности, традиционной и тщательной религиозности. Однако, в отличие от Беэрота, здесь была готовность принять странности в рамках приличий. Улица Йордей-ѓа-Сира позволяла чувствовать себя свободно и расслабленно, ведь там не было раввина поселения, комиссий по культуре и абсорбции, по религии и просвещению и еще почти двух десятков самых разных комиссий, которые непременно собирались по средам ночью в комнатках старого здания управления Беэрота и бесконечно рассуждали о том, как обустроить повседневную жизнь, что делать с молодежью, как быть с новым требованием, чтобы женщины читали кадиш[39] — и это только начало, поди знай, чем кончится такая скользкая дорожка. Мало того, на улице Йордей-ѓа-Сира не было и баланит[40], которой известно в точности, когда каждая женщина посещает микву[41], то есть беременна ли она, и когда она перестает приходить и почему. Не было и казначея, который знал (притом никто не понимал откуда), сколько каждый зарабатывает. Йордей-ѓа-Сира была поселением со всеми его достоинствами, но без недостатков, поделился как-то Эммануэль еще одним умозаключением, прежде чем вновь погрузиться в молчание.