Кстати, когда мы прощались с Юркой, то обменялись номерами телефонов. Честно говоря, я записал его телефон просто для приличия, не собирался ему звонить, но теперь мне почему-то захотелось с ним пообщаться… С человеком, который раньше меня пришёл к осознанию каких-то вещей… Может, позвоню, когда меня выпишут… А может, позвоню из больницы, будет видно…

Темнота стала рассеиваться, и в палате начало становиться светлее. Значит, уже наступает утро…

Неожиданно в утренней тишине раздался звон колоколов. Сначала я не понял, откуда он льётся, но, внимательно осмотревшись, обратил внимание на то, чего не заметил раньше: оказывается, напротив моей кровати находится окно, и прямо отсюда открывается вид на улицу, на белый златоглавый храм. Вернее, я видел только верхнюю часть храма и колокольни, значит, моя палата находится примерно на третьем этаже.

Я лежал в очарованном состоянии, глядя на храм и слушая колокольный звон, который созывал людей на утреннюю службу. И внезапно по мне прошла волна ужаса. До меня вдруг дошло, что уже более двадцати лет я не был в храме. Последний раз это было перед вступительными экзаменами – я зашёл в церковь помолиться и поставить свечку за благополучную сдачу экзаменов; экзамены я сдал, в институт поступил, а потом так закружилась жизнь, что уже не находилось времени хотя бы на минуту снова прийти в церковь и поблагодарить Бога за помощь… На рестораны время находилось, на походы в кино находилось, на безудержные пьянки находилось, а вот на это нет.

Я вспомнил тот день, когда вошёл в храм, и сейчас, лёжа в палате, явственно ощутил запах восковых свечей и ладана. Я вспомнил своё спокойствие, которое тогда ощущал, стоя перед иконами с изображёнными на них спокойными ликами, и мне захотелось плакать.

«Какой я ничтожный…» – подумал я. Я окинул взглядом всю свою жизнь, наполненную деньгами и цинизмом, и отчётливо понял, что пропустил всю свою жизнь…

Также мне стало понятно, что на все достижения меня подстёгивала чёрная зависть к Стрелкову… И от этого мне стало ещё поганее… Какой же я мерзкий…

Я незаметно уснул. В моей душе было невероятное чувство сожаления, грусти, я был истерзан и истощён глубочайшим анализом своей жизни, и вместе с тем на меня спустилось спокойствие. Мне захотелось измениться. Захотелось стать другим. Не таким грязным, каким был всю свою жизнь.

Не знаю, когда меня выпишут из больницы и когда восстановится моё здоровье, но теперь я чётко знаю, как мне следует жить.

3

Когда я проснулся, палату заливал солнечный свет. Несмотря на то что я был в гипсе и неподвижен, на душе было невероятное чувство свежести и лёгкости. Я понимал, что теперь в моей жизни всё изменится.

В коридоре послышались шаги, дверь открылась, и в палату вошла какая-то женщина.

– Добрый день, меня зовут Юлия, я сиделка, я буду за вами ухаживать, – сказала она и улыбнулась.

После этой фразы во мне поднялось возмущение. Эта женщина своим приходом напоминала о том, что Марина как бы откупилась от меня тем, что её наняла, в первую секунду хотелось крикнуть «Не нужно мне никакой сиделки!», но я себя сдержал, потому что она была ни в чём не виновата. К тому же за мной ухаживать больше некому.

Когда во мне улеглись эмоции, я обратил внимание на то, что её голос показался смутно знакомым. Я начал внимательно её рассматривать и обомлел.

– Юля?.. – удивлённо проговорил я. – Это ты, что ли?!

– Андрей? – всмотрелась она, в свою очередь, в меня.

Она внимательно разглядывала моё лицо. Неудивительно, что она не узнала меня сразу, как только вошла, ведь мы не виделись почти лет тридцать. К тому же хоть я себя ещё и не видел в зеркало, но могу предположить, что выгляжу сейчас устрашающе.

– Андрей… – подтвердил я. – Я тебя уже сто лет не видел…

– И я тебя тоже… – обескураженно сказала она. – Вы же переехали в другой район, когда мы учились в десятом классе… Двадцать семь лет назад… С тех пор ни разу и не виделись…

Между нами повисло молчание. Вернее, повисли годы – в эти секунды каждый из нас осознавал эту цифру – двадцать семь лет. Каждый залпом, за одно мгновение вспоминал свою жизнь, события, которые случились за эти годы. Когда мы виделись последний раз, в то время были цветущими и юными, а сейчас нам уже за сорок.

Мы с Юлей жили в одном дворе. С самого детства она отличалась от всех детей: была рослая, нескладная, а своей тяжёлой, мешковатой походкой была похожа на медведицу. Мы так её и дразнили – Большая Медведица. Она очень мало общалась со сверстниками, всегда нас сторонилась, но зато очень любила стариков, и чем старик был несчастнее, тем больше она его любила. Впрочем, любила она не только стариков, но и вообще всех одиноких, незащищённых и больных – как людей, так и животных. Она была необычайно жалостливым человеком. После школы Юля мчалась то к одной старушке, то к другой, помогала убирать в доме и делать покупки. В те глупые юные годы нам это казалось смешным и мы жестоко над ней насмехались, особенно же нас веселило, когда нам удавалось довести Большую Медведицу до слёз – день тогда был прожит не зря.