Читаем Мужчины о счастье полностью

– Вот урод… – Егор сдал назад и, выскочив вперёд, поддал газу, но почти сразу получил в спину слепящий биксеноновый заряд пары подсвеченных диодными ресницами фар. «Бумер» взревел, попытался обойти справа, не удалось, тогда через сплошную вынырнул вперёд и дал по тормозам. Егор ударил по сигналу на руле, вильнул вправо, но Е-46 прижал его к тротуару и оттормозил.

Встали.

И конечно, эта остановка нарушила течение времени. Теперь всё виделось пристальней и отчётливей, как при замедленной кинопроекции.

Из распахнувшихся дверей вышли двое.

Один из них, здоровенный, дегенеративного вида мужик (непонятно, как он вообще поместился в этом спортивном купе), лениво закурил, облокотившись на крышу «бумера». Другой, сидевший на водительском месте, худой, лопоухий, странно улыбаясь, двинулся к машине Егора развинченной, подпрыгивающей, придурковатой лагерной походкой.

– Что им надо? – едва слышно простонала Маша.

– Сейчас поймём…

– Ну выходи, мил человечек, поговорим, – придурок развёл руками, в одной из которых Егор увидел пистолет, – иди-иди, не бойся, я тебя не съем.

Так уже было однажды, когда после первого курса поехали в экспедицию на Мезень. Тогда жили на окраине Лешуконского, километрах в пяти от которого вверх по течению была «химия», поселение досрочно освобождённых из Коряжемской колонии, тех, у кого не было своего дома, и возвращаться им было некуда. Иногда они приходили в Лешуконское посмотреть на студенток, «на московских девочек», как они говорили, чтобы «раздевать их взглядом». Егор хорошо запомнил одного из них, зэка, что назвался Мишей, он так же, как и сейчас этот лопоухий из «бумера», развёл руками, в одной из которых был нож, и почти пропел: «Иди-иди, не бойся, я тебе не съем».

– Это ты мне гудел?

– Тебе.

– Ты торопишься куда-то? – Придурок почти упёрся своим красным, как сосновый комель, лбом в лоб Егора, выдохнув при этом смесь какой-то коньячной кислятины.

– Жену в роддом везу.

Лопоухий резко откачнулся назад, неестественно, как-то по-птичьи вывернул голову к своему напарнику, показав при этом морщинистую, в рубцах шею и острый старческий кадык, заблажил, закатив глаза:

– Слышь, Горыныч, он, оказывается, свою бабу рожать везёт!

В ответ на это Горыныч издал какой-то нечленораздельный звук, более напомнивший отрыжку, сплюнул и усмехнулся.

Егор смотрел в упор на этого человека, неизвестно откуда взявшегося в ночной Москве и наслаждавшегося своей безнаказанностью. А ведь сейчас он, Егор, не мог сделать ровным счётом ничего, просто потому, что знал, что они должны доехать, просто доехать, точнее, он должен довезти жену, и потому он был абсолютно беззащитен, а лопоухий придурок с пистолетом в руке чувствовал это, как чувствует животное, что его жертва слаба и беспомощна.

– Запомни, я отдыхаю в своём городе, и никто не может мне гудеть. – Зэк вновь качнулся вперёд и, вонзив свой абсолютно неподвижный, оловянный из-под белёсых ресниц, сочащийся взгляд в ночную пустоту улицы, неуловимым движением, как бы даже и невзначай, невольно, наотмашь пистолетной рукояткой ударил Егора в лицо.

Время остановилось.

Металлический привкус вперемешку с ощущением кровяной вязи переплелись во рту и сковали нёбо, а белая вспышка внутри головы тут же провалилась в непроглядную темноту, что постепенно, вдох за вдохом ожила и проявилась уличными фонарями и светом включённых автомобильных фар. Лопоухое, худое, на птичьей дряблой шее, напоминающее исполосованный трещинами комель сушняка лицо вплыло в этот запредельный полумрак и ощерилось:

– Услышал меня?

Потом зэк заглянул в машину, где сидела Маша, и глухой скороговоркой наставил:

– Родишь пацана. Назовёшь Александром, как Пушкина…

Резко развернулся и двинулся к своей машине, на ходу пряча пистолет на поясе.

– Поехали, Горыныч!

Егор не помнил, как они добрались до роддома, как Машу тут же перехватили санитарки и повезли в глубь белых, выложенных кафелем коридоров, освещённых яркими прямоугольными светильниками.

А в голове только и билось одно слово «успел», повторялось бессчётное количество раз, а ещё эта голова раскалывалась от тупой, однообразной боли и гула, словно там внутри работал двигатель, надрываясь, перебрасывая металлические болванки, переходя на утробный рёв, дёргаясь и хрипя.

Нет, ярости – ледяной, мерцающей, фиолетовой, неизвестно какой ещё, больше не было. Видимо, она ушла и вновь затаилась до поры в только ей ведомой глубине, чтобы оттуда вслушиваться в происходящее и всматриваться в него.

Егор опёрся на рукомойник, открыл кран и так долго стоял, наблюдая за тем, как вода, скручиваясь в воронку, с характерным урчанием уходит в слив.

До упора выкрутил холодный кран, а потом взял да и поднял глаза на зеркало, чтобы увидеть там какого-то неизвестного человека с разбитым лицом, даже зачем-то попытался всмотреться в это лицо.

Нет! Незачем!

Сплюнул кровь и начал умываться, как тогда, когда перед первой встречей с Машей разбил лицо, катаясь на роликах, и так же умывал его, абсолютно не имея никакого желания его рассматривать.

– Ничего, до свадьбы заживёт! – раздалось над самым ухом.