Читаем Мусоргский полностью

Мусоргский

На кого ты нас покидаешь, отец наш!Ах, на кого-то да ты оставляешь, кормилец!Мы да все твои сироты беззащитные.Ах, да мы тебя-то просим, молимСо слезами, со горючими:Смилуйся! Смилуйся! Смилуйся!Боярин-батюшка! Отец наш!Ты кормилец!Боярин, смилуйся!

Музыка затихает: «Пристав уходит. Народ остается на коленях». Хор должен был распасться на отдельные голоса. Мусоргский не зря этим летом вглядывался в мужиков, баб, в их жесты, в беглые фразы, в разговоры, ругань, жалобы. Диалог его — естественен и прост. Сначала мужские голоса:

— Митюх, а Митюх, чево орём?— Вона! Почём я знаю!— Царя на Руси хотим поставить!

Затем — женские:

— Ой, лихонько! Совсем охрипла! Голубка, соседушка, не припасла ль водицы?— Вишь, боярыня какая!— Орала пуще всех, сама б и припасала!

Потом — все вперемежку:

— Ну, вы, бабы, не гуторить!— А ты что за указчик?— Нишкни.— Вишь пристав навязался!— Ой, вы, ведьмы, не бушуйте!

Ушел образ пушкинской бабы с ребенком, — на сцене его изобразить было бы делом немыслимым. Пришла другая баба («Ой, лихонько! Совсем охрипла!»). «Скоморошистый» юмор Пушкина («Нет ли луку? Потрём глаза. — Нет, я слюнёй помажу») оборачивается простоватым, но словно с живой натуры списанным: «Митюх, а Митюх, чево орём?»

Музыкальная проза «Женитьбы» подтолкнула летом на приглядку, собирание крестьянских «типажей» — и вдруг хлынула в оперу, смешиваясь с пушкинским словом. Далее либретто должно было снова почувствовать стих, но в пушкинский пятистопный ямб музыка крестьянской речи не укладывалась, и потому полилась четырехстопным хореем, размером народных припевок:

Баба.

Ах, пострел ты, окаянный!Вот-то нехристь отыскался!Эко, дьявол, привязался!Прости Господи, бесстыдник!Ой, уйдёмте лучше, бабы,Подобру да поздорову,От беды да от напасти!

(Приподнимаются с колен.)

Крестьяне.

Не понравилася кличка,Видно солоно пришлася,Не в угоду, не по вкусу.(Смех.)Ведь мы в путь уж собралися.

(Усиливающийся смех.)

После эпизода «безначалия», когда из общего хора выступили отдельные голоса, создав ощущение толпы разношерстной, запечатлев всю пестроту характеров, нужно было толпу заставить снова заголосить в один голос. Мусоргский вставляет ремарку: «Появляется пристав. Завидя его, бабы опускаются на колени… Прежняя неподвижность толпы». Но пристав не может говорить народным стихом, размер снова ломается:

— Что ж вы? Что ж смолкли?Аль глоток жалко?(Грозя дубинкой) Вот я вас!..

Народ тараторит, четырехстопный хорей усечен до трёхстопного, «расторопного»:

— Не серчай, Никитич.Не серчай, родимый!Только поотдохнем,Заорем мы снова.

Но «в сторону» можно сказать привычной четырёхстопной «припевкой»:

— И вздохнуть не даст, проклятый!

Эпизоды из третьей сцены пушкинской трагедии преобразились и переместились в начало оперы. Речь Щелкалова — тоже изменилась. Пушкинский дьяк говорит о печальном, но говорит спокойно, он «повествует» и призывает молиться так же, как сделал бы в любой другой раз:

…Собором положилиВ последний раз отведать силу просьбыНад скорбною правителя душой…

Если следовать этому тексту — улетучится второй план всей сцены. Народ у Пушкина и притворяется («Нет, я слюнёй помажу»), но он же и горюет, и совершенно искренне:

О Боже мой, кто будет нами править?О горе нам!..

Перейти на страницу: